Когда я выходила замуж за Игоря, мне казалось, что жизнь наконец-то поворачивается ко мне лицом. Я — девчонка из маленького городка, с облезлыми деревянными окнами в квартире родителей и вечным запахом картошки и стиранного вручную белья на кухне. А он — городской, с высшим образованием, тихий, вежливый. Говорил, что любит меня до конца дней, что вытащит из нищеты и мы заживём сами, отдельно.
В день, когда мы привезли мои сумки к его дому, я уже знала: «отдельно» означает «у мамы». Высокий серый дом, подъезд с запахом сырости и хлорки, на подоконнике у лестницы — облупившийся цветочный горшок. Игорь подхватил чемодан, улыбнулся:
— Потерпим немного, Анют, пока не встанем на ноги. Мама у меня добрая, поймёшь.
Дверь открыла Тамара Петровна. Резкий запах дорогих духов, выщипанные брови, волосы собраны в пучок, на шее — блестящий кулон. Она внимательно посмотрела на мои старенькие сапоги, на сумку, которую я брала ещё в училище, и улыбнулась так, как улыбаются, когда оценивают покупку на рынке.
— Ну, проходите, молодые, — сказала она, отступая в сторону. — Дом теперь и твой, Аннушка. Ты у нас синяя птичка счастья, да, сынок?
Я тогда даже обрадовалась этим словам. Синяя птичка счастья — звучало почти сказочно. Только я ещё не понимала, что для Тамары Петровны счастье измеряется не теплом в доме, а маркой машины и блеском лака на ногтях.
На первых же семейных посиделках всё встало на свои места. Кухня у свекрови была ухоженная: светлые шкафчики, на подоконнике — горшочки с базиликом, на столе — её фирменные пироги с капустой. Чайник шипел, за стеной гудел какой-то сериал, а разговоры, как ни странно, крутились только вокруг машин.
— Вот у нас в подъезде соседка новая, — рассказывала она, разливая нам чай в тонкие фарфоровые чашки. — Муж у неё золотой, купил ей чёрный большой внедорожник. Такой красавец! Высокий, мощный, весь блестит, цена — ну, пару миллионов, не меньше. Женщина должна к старости ездить с комфортом, а не трястись в автобусе, как селёдка в бочке.
Она мечтательно затягивалась ароматом чая, будто это не мы сидим в хрущёвке, а она уже едет по набережной в своём чёрном чуде на колёсах.
— А ты какие машины любишь, Аннушка? — прищурилась свекровь. — Вон у вас, в провинции, наверно, одни старые.
Я смутилась, глотнула горячего чая.
— Мне бы… свое жильё сначала. А машина — потом как-нибудь, — честно ответила я.
Тамара Петровна тихо хмыкнула, будто я сказала что-то наивное и смешное. Игорь кивнул:
— Мам, да какая разница, главное — вместе.
Но глаза у него загорелись, когда мать снова заговорила про этот чёрный внедорожник за пару миллионов. Он слушал её, поддакивал, как мальчишка, которого снова хвалят.
Через пару недель она сообщила нам о своём «знаке свыше». Мы сидели за столом: солёные огурцы, селёдка под шубой, запах жареного лука, телевизор тихо бормотал на фоне.
— Мне сегодня такое приснилось, — начала она таинственным голосом. — Слушайте оба. Стою я во дворе, и тут ты, Анечка, выходишь ко мне с ключами. Говоришь: «Мамочка, это тебе. Ты заслужила». А там — тот самый чёрный внедорожник, весь переливается. Я аж проснулась в слезах. Сон-то непростой, пророческий. Раз приснилось — значит, так и будет. Бог подсказал.
Она посмотрела на меня внимательно, почти строго, будто я уже пообещала.
Я засмеялась, думая, что это шутка:
— Ну, если Бог подсказал, подождём, когда он мне эти пару миллионов пришлёт.
Но свекровь почти не улыбнулась.
— Деньги — дело наживное, Аннушка. Ты девушка молодая, голова светлая, вы с Игорёшей выбьетесь. А мне на старости лет нужен комфорт. Сынок, правда ведь?
Игорь неловко почесал затылок:
— Да ладно тебе, мам, это она так… Мечты.
Но с того дня слово «внедорожник» поселилось у нас дома окончательно. Тамара Петровна могла рассказывать о нём кому угодно — почтальонше, соседке на лестничной площадке, двоюродной сестре по видеосвязи. Меня же она везде называла невесткой-спасительницей.
— Вот, знакомьтесь, моя синяя птичка, — говорила она, хлопая меня по плечу при соседях. — Аннушка у нас умница, трудолюбивая. Скоро мне машину купит, не хуже, чем у артисток. Не то что неблагодарные дети у других.
Если я пыталась возразить, люди смотрели на меня с недоумением: как же так, свекровь шутит, а ты даже не поддержишь? Мне становилось стыдно, и я замолкала. Но внутри уже появлялся холодок.
Постепенно разговоры становились всё прямее. Тамара Петровна начала вмешиваться в наши деньги.
— Не копите просто так, деньги должны работать, — поучала она, раскладывая на столе свои бумажки и распечатки. — Сейчас можно в банке оформить покупку машины так, чтобы платить частями. Выгодно, удобно. Оформите на Аннушку, она молодая, успеет расплатиться. А мне на старости что, по лужам бегать? Мне положено ездить как человеку.
Я задыхалась от её уверенности. Моя мечта была такая простая: маленькая своя квартира, пусть на окраине, с простыми обоями и старой, но своей мебелью. Я считала каждый рубль, старалась отложить хоть что-то. А свекровь вслух делила будущие крупные покупки, как будто мои деньги уже её.
Игорь сначала отмахивался. Но я заметила, как он всё чаще зависает над объявлениями о машинах в телефоне, как спорит с матерью о марках, мощности двигателя, цвете салона. Как будто у нас уже всё в порядке: и с жильём, и с работой, и с будущими детьми. Только машины в жизни не хватает.
Потом начались странности. Я заметила, что телефон Игоря всё чаще гаснет, когда я подхожу. Он отворачивается, стирает какие-то сообщения. Несколько раз я видела на тумбочке конверты с логотипом банка, но он быстро их убирал в ящик.
Однажды вечером мне позвонили. Голос в трубке был сухой, деловой:
— Анна Викторовна? Подтверждаем ваше согласие на оформление крупной покупки транспортного средства. Ваш муж сообщил, что вы в курсе.
Я стояла посреди кухни с мокрыми руками, пахнущими луком и мылом, и не сразу поняла смысл сказанного.
— Какой покупки? — переспросила я. — Я ни о чём таком не просила.
Человек на том конце замялся, уточнил мою фамилию, потом сухо поблагодарил и попрощался. Я ещё какое-то время держала телефон у уха, слыша только своё сердцебиение.
Когда Игорь вернулся, я уже стояла в комнате с открытым ящиком стола. Там лежали бумаги. Много. Я увидела своё имя, фамилию, паспортные данные. И слова про покупку машины с постепенной оплатой на несколько лет вперёд.
Руки задрожали.
— Это что? — спросила я, чувствуя, как голос срывается.
Игорь побледнел, потом попытался улыбнуться:
— Ань, да ты не волнуйся. Я всё продумал. Просто подал заявление, чтобы нам одобрили. Мама так мечтает… Ты же сама говорила, что хочешь сделать ей приятно. Мы справимся, вместе выплатим, это же для семьи.
— Для чьей семьи? — у меня в ушах зазвенело. — Для нашей? Или для твоей мамы с её чёрным внедорожником за пару миллионов?
На кухне, как назло, загремела посуда — свекровь специально громко мыла тарелки, наверняка прислушиваясь. Дверь была приоткрыта, и мне казалось, что запах её крепких духов забивает всё: и аромат ужина, и воздух в комнате.
— Анют, ну не кричи, — зашептал Игорь, подходя ближе. — Понимаешь, банку нужно показать, что мы серьёзно настроены. Я сказал, что ты в курсе, иначе бы не стали даже рассматривать. Мама… мама уже всем рассказала, что ты ей поможешь. Ну как мы теперь откажемся? Люди не поймут.
Я смотрела на него, на эти бумаги, на свою подпись, которую он, похоже, пытался изобразить сам, коряво, но похоже. И во мне что-то хрустнуло.
Я взяла стопку листов и, не раздумывая, начала их рвать. Медленно, полоска за полоской. Бумага шуршала, падала на ковёр белыми хлопьями. Игорь тянулся ко мне, бормотал что-то примиряющее, но я только отстранялась.
— Ты… ты что делаешь?! — в дверях уже стояла Тамара Петровна, вытирая руки о фартук. В её голосе была не обида, а искреннее изумление: как это кто-то посмел покуситься на её мечту.
— Ставлю границы, — сказала я тихо, сама удивившись, как ровно звучит мой голос. — Я тебе не кошелёк, Тамара Петровна. И не волшебная синяя птичка, которая высиживает золотые машины. Я человек. И у меня свои мечты.
Она вспыхнула, глаза сузились.
— Неблагодарная, — прошипела она. — Я тебя в дом пустила, как родную, а ты… Да кто ты вообще без нас? Серая мышь из провинции. Сын, скажи ей что-нибудь!
Игорь стоял между нами, мял руками край футболки, как мальчик, которого застали за шалостью. Ни на чьей стороне. Точнее, по привычке — на маминой, только стеснялся это вслух сказать.
В тот вечер я долго сидела на подоконнике в нашей комнате, глядя на тёмный двор. Внизу гудели машины, снизу тянуло запахом сырой земли и табачного дыма от соседей, хлопали подъездные двери. Мир жил своей жизнью, а во мне что-то окончательно перевернулось.
Если они так мечтали о своей роскоши за мой счёт, я знала, какой подарок действительно им по силам. Не чёрный внедорожник за пару миллионов, а то, что для Тамары Петровны было дороже всего на свете.
Её великовозрастного, но так и не повзрослевшего сына.
Утром я проснулась с тяжёлой головой, будто ночь меня кто‑то перекатывал, как чемодан по лестнице. На кухне уже шуршала свекровь, звякали тарелки, пахло жареным луком и её терпкими духами, от которых всегда першило в горле.
Я тихо оделась, взяла сумку с документами и вышла, прежде чем они успели что‑то спросить. На улице было сыро, асфальт блестел, машины шипели по лужам. Я шла к районной консультации, где, по словам коллеги, можно было бесплатно поговорить с юристом.
В комнате с низким потолком пахло старой бумагой и пылью. За столом сидел мужчина в очках, перебирал папки, шариковая ручка царапала по бланку.
Я, запинаясь, рассказала всё: как на меня, без моего ведома, пытались оформить покупку машины с длительной выплатой, как подделали мою подпись, как мужчина из организации по телефону удивился, что я вообще о чём‑то таком не просила.
Юрист долго слушал, потом поднял на меня глаза:
— Вы понимаете, что без вашей личной подписи и присутствия никто не имеет права возлагать на вас никаких обязанностей?
Я кивнула. Понимала головой, но в жизни всегда было иначе: сначала отец решал за мать, потом Игорь с мамой решали за меня.
— Напишем заявление, — спокойно сказал он. — Запрет на любые сделки без вашего личного участия. И в ту организацию направим письмо: что вы ничего не подписывали и не собираетесь. И ещё советую: защитите свои деньги. Отдельный счёт, отдельная карта, пароли, к которым никто, кроме вас, не имеет доступа.
Когда я вышла оттуда, воздух показался невероятно свежим. Запах выхлопа, мокрого снега, уличной пыли — всё равно было легче дышать, чем в квартире Тамары Петровны.
Я молча сделала всё, как сказал юрист. Перевела свои сбережения на новый счёт, сменила все коды, забрала из тумбочки паспорт и вложила в сумку, ближе к сердцу. Вечером, когда Игорь ковырялся в телефоне, а из кухни доносился шорох газеты и громкий голос ведущей из телевизора, я сидела на краю кровати и мысленно составляла список: документы, его вещи, где он будет жить. Я знала: придётся вернуть подарок хозяйке.
Тем временем Тамара Петровна усилила натиск. Она будто почуяла, что почва под ней шевелится.
— Анна, — ловила она меня в коридоре, запах её духов ударял в нос. — А покажи, сколько вы уже отложили. Мне же спокойнее будет, я же за вас переживаю.
— Это наши с Игорем дела, — отвечала я и проходила мимо.
— Вот, вот, — вздыхала она достаточно громко, чтобы слышал сын. — Сейчас такие пошли, свои деньги прячут, старших не уважают. Я всю жизнь ради детей жила, а мне даже мечту исполнить жалко. Неблагодарное поколение.
Потом начинались долгие разговоры с Игорем на кухне. Шёпот, всхлипы, всплески руками. Я лежала в комнате и слышала, как гулко стучит по столу её ладонь, как дрожит в ответ его голос.
Через несколько дней Игорь, наконец, зашёл ко мне с тем самым видом, каким он сообщал о неприятностях на работе.
— Ань, — начал он, не глядя в глаза. — Я тут подумал… Ты слишком остро всё восприняла. Хорошие жёны, они же… помогают мужьям исполнять мечты родителей. Это нормально. Родители же не вечные.
Каждое слово звенело, как ложка по стеклу.
— То есть, — уточнила я, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна, — хорошая жена — это та, которая молча берёт на себя чужие хотелки?
— Не говори так, — поморщился он. — Мама не чужая. Она нас приютила, кормит, помогает. А ты… Ну что тебе, жалко? Мы бы потянули. Ты просто...
Он не договорил, но в его глазах читалось: «ты просто жадная». В этот момент всё стало на свои места. Никаких «мы». Есть он и его мама. И есть я — удобно, когда плачу, неудобно, когда отказываюсь.
Через неделю я сказала:
— В субботу вечером давай соберёмся у твоей мамы. Все вместе. Надо поговорить.
Он насторожился, но согласился. Тамара Петровна, услышав, что будет «семейный разговор», только довольно поджала губы: видимо, решила, что я созрела и сейчас торжественно объявлю о своём участии в её мечте.
В субботу я вышла из комнаты с двумя чемоданами. В одном были его вещи, во втором — мелочи, которые мы когда‑то покупали вместе, но которые были нужны скорее ему, чем мне. Колёса глухо стукали по линолеуму в коридоре, из кухни тянуло жареными котлетами и хлоркой.
— Ого, — усмехнулась свекровь, увидев меня на пороге комнаты. — К новоселью готовишься? На своём внедорожнике поедешь?
— Почти, — ответила я. — Игорь, помоги, пожалуйста, донести.
Он, ничего не понимая, взял один чемодан. Мы молча дошли до её квартиры, та же лестничная площадка, пахнущая варёной капустой и влажным тряпьём. В комнате гудел телевизор, кто‑то что‑то уверенно обещал с экрана.
Я поставила чемоданы посреди комнаты и выключила звук.
— Это что за цирк? — нахмурилась Тамара Петровна.
Я вдохнула. В комнате пахло её духами, котлетами и чем‑то тяжёлым, застоявшимся, как старые обиды.
— Тамара Петровна, — начала я спокойно. — Джипа… внедорожника… за мой счёт не будет. Никогда. Зато у меня есть для вас другой, гораздо более ценный и дорогой подарок.
Я повернулась к Игорю:
— Твой сорокалетний сын. Забирайте. Отныне он может возить вас на автобусе, маршрутке, на своих двоих — как договоритесь. Я в этом участвовать больше не буду.
Повисла тишина. Только за стеной кто‑то гремел посудой.
— Ты с ума сошла? — первой нашлась Тамара Петровна. Щёки у неё налились пятнами. — Это что за шутки? Какой подарок?
— Самый честный, — ответила я. Голос всё ещё был ровным. — Вы хотели, чтобы я, тайком от самой себя, взвалила на себя долг за вашу игрушку. Ваш сын подделал мою подпись, соврал людям, оформляющим покупку, что я в курсе. Вы давили на меня своими «вещими снами», слезами, разговорами про неблагодарных невесток, которые «присосались к сыночку». Считали, что я обязана всю жизнь платить за ваши прихоти, лишь бы вы могли покрасоваться перед соседями.
— Не смей так говорить! — вскрикнула она. — Я мать! Я всю жизнь...
— Вы — мать своего сына, — перебила я тихо. — Не моя. Я вам ничего не должна. Я не обязана жертвовать своей жизнью, здоровьем, нервами и деньгами ради чужих мечтаний. И уж точно не обязана терпеть, когда без моего ведома мной распоряжаются, как кошельком.
Игорь попытался вмешаться:
— Ань, подожди, давай без громких слов...
— Громкие слова были, когда ты врал в организации, что я всё подписала, — повернулась я к нему. — Когда говорил, что «люди не поймут», если мы не купим твоей маме железную игрушку за пару миллионов. Сейчас — просто факты. Я подала заявление в загс. Мы расходимся. Чемоданы — твои. Я свои вещи забрала заранее. Я не буду жить там, где меня считают обязанной платить за чужие сны.
У него отвисла челюсть. Он стоял между чемоданами, нелепый, растерянный, как подросток, застигнутый учителем в коридоре. Тамара Петровна уже рыдала в голос, хваталась за сердце, бормотала:
— Вот она, настоящая сущность… Выгнала мужа ради денег… Пожалела машинку для старушки… Господи, за что мне такое наказание...
Я взяла со стола свои ключи, положила на тумбочку связку от их квартиры.
— Это не наказание, — сказала я. — Это просто жизнь. Вы получили обратно то, что вам дороже любого железа. Берегите.
И вышла, успев заметить краем глаза, как Игорь делает шаг ко мне, потом оборачивается на мать, слышит её стон, и остаётся. Выбор был сделан давно, просто сейчас он стал виден.
Потом всё происходило быстро. Развод, бумажки, очереди. Родня Игоря дружно встала на сторону Тамары Петровны. До меня доходили обрывки разговоров:
— Выгнала, представляешь, прямо с чемоданами…
— Пожалела внедорожник для пожилой женщины…
— Ради денег семью разрушила, бессердечная...
Меня это уже почти не задевало. Юрист помог оформить так, что финансово я была защищена: никакие их прежние задумки не могли лечь на мои плечи. Я сняла маленькую однокомнатную квартиру на окраине, с облупленной краской на батареях и видом на пустырь. Вечерами там пахло пылью и жареной картошкой от соседей, но это был мой запах свободы.
Я много работала, брала дополнительные смены, приходила домой поздно, падала на кровать, слушала, как за стеной сопят чужие дети и ругаются чужие пары. Понемногу внутри что‑то оттаивало. Впервые в жизни я откладывала не «на чью‑то мечту», а на свои цели. На маленькую подержанную машинку, чтобы не мёрзнуть на остановках. На курсы, о которых давно мечтала. Но главное — я копила внутреннюю тишину, в которой не звучал чужой голос: «Ты должна».
Прошёл год. Однажды общая знакомая встретила меня у магазина и, понизив голос, сообщила:
— А ты знаешь, твой‑то бывший так и не купил своей маме этот… как его… чёрный корабль на колёсах. Всё собирались, собирались, а теперь деньги на другое уходят. Ездят вместе на забитых автобусах, всё жалуются на тебя. Говорят, что ты черствая, не дала старушке порадоваться.
Я только пожала плечами. Вечером долго сидела у окна и улыбалась себе в отражении: мне было уже почти всё равно, что они там говорят.
Ещё через несколько месяцев я впервые села за руль своей небольшой машины. Салон пах дешёвой искусственной кожей и чуть‑чуть — бензином, дворники поскрипывали по стеклу, но каждый шорох казался музыкой. Я сама выбрала, сама заплатила, никому ничего не обещав.
В один серый осенний день я ехала с работы, дождь стучал по крыше, колёса шуршали по мокрому асфальту. Подъезжая к остановке, я краем глаза увидела в толпе знакомый силуэт: мужская фигура в старой куртке и рядом — приземистая женщина в светлом пальто, с той самой походкой, от которой у меня когда‑то сжимался затылок.
Я не стала вглядываться. Просто слегка убавила скорость — из‑за луж, не из‑за них — и проехала мимо. В зеркало заднего вида мелькнули тёмные пятна людей под автобусным козырьком, потом растворились в дождевой пелене.
И в этот момент я вдруг отчётливо поняла: мой настоящий подарок самой себе был не в том, чтобы купить дорогую машину или отомстить. А в том, что я вовремя вернула чужого, так и не повзрослевшего сына его истинной хозяйке. И больше никогда не позволю никому садиться себе на шею.