Ключ застрял в замке, будто сопротивляясь. Со скрежетом повернулся. Я толкнула дверь, впуская в квартиру не только себя, но и промозглый вечерний холод. На вешалке болтался его старый тренировочный свитер. Бросила сумку на пол, и из нее выкатилась пластиковая бутылочка — фолиевая кислота, витамин Е. Курс на три месяца вперед.
«Не забудь, Лер, это твоя основная работа сейчас», — сказала вчера врач, а я кивала, глядя на график с одинокой точкой овуляции, как на карту сокровищ.
В спальне горел свет. Максим сидел на кровати, уставившись в экран ноутбука. Звук был выключен, но по мерцанию кадров я узнала игру — танки, древнюю, еще с нашего студенчества. Его способ сбежать от реальности.
— Привет, — сказала я, снимая пальто.
— Угу, — ответил он, не отрываясь.
— Ужин есть. Гречка с курицей.
— Я уже заказал пиццу.
В горле встал ком. Не от пиццы. От этого «заказал». Без «давай вместе», без «что у нас есть». Мы превратились в двух соседей по коммуналке, которые просто делят счет за свет.
— Макс, нам нужно поговорить, — проговорила я, садясь на край кровати.
— Опять про «это»? — он оторвался от экрана, его лицо в синеве монитора казалось чужим. — Лера, я устал. На работе аврал.
— Я тоже устала, — тихо сказала я, глядя на свои руки. — Устала от таблеток, которые не работают. От уколов в живот. От того, что ты каждый раз, когда у меня задержка, смотришь на меня с надеждой, а через неделю — с разочарованием. Как будто я тебя подвела.
Он закрыл ноутбук с щелчком.
— Я не смотрю с разочированием. Просто… у нас не получается. Может, ну его? Пожить для себя? Машину новую купить, в Турцию съездить.
«Для себя». Эти слова резанули, как стекло. Всё, что я делала три года, диеты, процедуры, отказ от кофе, алкоголя, стресса (как будто это всё так просто), было ради «нас». Ради нашей семьи, которой не было.
— Я не хочу в Турцию, Максим. Я хочу услышать, как в этой квартире топают детские ноги. Твои и мои ноги.
Он тяжело вздохнул, встал и прошел на кухню, хлопнув дверью. Разговор был окончен. Как всегда.
На следующий день я пошла на очередной прием. Кабинет УЗИ. Холодный гель, датчик, взгляд врача на экран.
— Эндометрий хороший, — бормотала она. — Доминантный фолликул есть. Супруг сдавал спермограмму недавно?
— Месяц назад. Показатели… чуть лучше, чем в прошлый раз.
— Ну, продолжайте стараться. И постарайтесь не нервничать. Стресс — главный враг.
Я вышла из клиники и села на лавочку у входа. «Не нервничать». Легко сказать. Как не нервничать, когда твой муж сбегает в виртуальный мир от разговора о будущем? Когда интим становится расписанием по календарю, а не порывом любви? Когда ты ловишь себя на мысли, что ревнуешь его к подруге, у которой недавно родился второй ребенок, и злишься на саму себя за эту черноту в душе.
Наша история началась не так. Мы познакомились на рок-фестивале под проливным дождем. Он делился со мной своим дождевиком, а потом, дрожа от холода, пил со мной горячий глинтвейн. Максим тогда был другим — импульсивным, смешным, с горящими глазами. Он говорил, что хочет трех детей и дом у леса. Я смеялась и верила каждому слову.
Потом была свадьба, ипотека, карьерный рост. И куда-то незаметно уплыло желание строить дом у леса. Его заменили постоянные, квартальные отчеты и эта самая проклятая игра, в которой он был генералом, а в жизни все чаще отсиживался в окопах.
Звонок телефона вывел из оцепенения.
— Алена? Привет.
— Лер, привет! Слушай, ты не против, если я заскочу к вам с Маринкой сегодня? На час. Нам по пути на развивашки.
— Конечно, приходи, — я попыталась вдохнуть в голос бодрость.
Алена была моей ангелом-хранителем и одновременно живым укором. Ее дочке было три, и она, казалось, забеременела от одного взгляда мужа. Они жили в такой же однушке, у них тоже не было денег, но в их доме всегда пахло пирогами и смехом.
Они приехали вечером. Маринка, пухлая, как ватрушка, топая, исследовала нашу квартиру, раскидывая журналы и хватая со стола пульты. Максим, к моему удивлению, отложил телефон и с интересом наблюдал за ней. Он скрутил из бумаги самолетик и пустил его по комнате. Девочка заливисто засмеялась.
— Смотри, дядя Макс! Лети-и-ит!
И в этот момент он посмотрел на меня. Не сквозь меня, а прямо в глаза. И в его взгляде я на секунду увидела того самого парня с фестиваля — с теплом и интересом. Сердце екнуло.
После их ухода в квартире повисла непривычно добрая тишина.
— Милая девчонка, — сказал Максим, собирая с пола игрушки.
— Да, — согласилась я.
— Представляешь, если бы у нас…
Он не договорил. Но фраза повисла в воздухе, наполненная чем-то новым — не страхом, а возможностью.
Той ночью все было иначе. Не по графику. Без мыслей о фолликулах и благоприятных днях. Просто потому, что мы снова увидели друг друга. После, лежа в темноте, он обнял меня и прошептал:
— Прости. Я был сволочью. Давай попробуем… по-настоящему попробуем. Вместе.
Слезы навернулись мне на глаза. Я просто кивнула, прижимаясь к его груди. Казалось, плотина прорвана.
Через месяц тест показал слабую, но вторую полоску. Я не поверила. Купила еще три. Все — положительные. Руки дрожали так, что я не могла сфотографировать. Я села на пол в ванной, прижала эти пластинки к себе и плакала, тихо, чтобы он не услышал. Потом вышла.
Он стоял на кухне, варил кофе.
— Макс, — голос сорвался. — Смотри.
Он взял тест, долго молча смотрел, его лицо ничего не выражало. Потом медленно поднял на меня глаза. И я увидела в них не радость. Не изумление. А… панику. Глубокую, животную панику.
— Это… точно? — спросил он глухо.
— Четыре теста не могут врать, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Надо к врачу. Срочно. Сдать анализы. УЗИ сделать.
Это был не мой Максим. Это был испуганный, зажатый в угол начальник, который пытался взять под контроль непредвиденную ситуацию.
Врач подтвердил: беременность, 5-6 недель. Срок, идеально совпадающий с той самой ночью. Я летела на крыльях, прижимая к животу справку. Ребенок. Наш. Случилось чудо, вопреки всем прогнозам.
Дома я приготовила ужин, зажгла свечи. Я хотела сделать этот вечер особенным. Хотела, чтобы он разделил со мной это счастье.
Он пришел поздно. Сел за стол, не глядя на меня.
— Ну? — спросил он, отодвигая тарелку.
— Всё подтвердилось, — я не могла сдержать улыбки. — Сердцебиение уже скоро будет слышно. Наш малыш.
Максим потянулся за сигаретой, хотя бросал год назад. Рука дрожала.
— Лера. Мне нужно задать тебе один вопрос. И ты должна ответить честно.
Ледяная волна накатила на меня с головой. Я поняла всё, еще не слыша вопроса.
— Спрашивай, — сказала я, и мой голос прозвучал где-то издалека.
— Это точно мой ребенок?
Комната поплыла. Свечи замигали, удвоились.
— Что?
— Ты меня слышала. Сроки… Они смущают. Врач тогда говорил, что у нас шансы меньше процента. А тут — раз, и всё. И в тот месяц… ты много общалась с тем Артемом, своим бывшим коллегой. Он тебе цветы на день рождения присылал.
Я смотрела на него, на этого человека, с которым делила одну подушку семь лет. И не узнавала его. В его глазах горел не огонь ревности, а холодный, расчетливый страх. Страх ответственности. Страх, что его упорядоченная, удобная жизнь рухнет.
— Ты серьезно, — это был не вопрос, а констатация.
— Я просто хочу быть уверен, Лер! Это же серьезно! Я предлагаю… я думаю, мы можем сделать неинвазивный тест. Ранний. Чтобы развеять все сомнения. Для моего спокойствия.
Слово «мое спокойствие» прозвучало, как приговор. Всё, что было построено за семь лет, доверие, любовь, общие мечты, рухнуло в одно мгновение под тяжестью его трусости.
Я медленно встала. Подошла к шкафу. Достала чемодан. Начала складывать вещи. Молча.
— Ты куда? — в его голосе послышалась нотка уже настоящей, не наигранной паники.
— Туда, где моего ребенка будут ждать, а не проверять, как бракованную деталь, — сказала я, не оборачиваясь. Голос не дрогнул. Внутри была только пустота и жгучее, всепоглощающее презрение.
— Лера, подожди! Я же не говорю, что это не мой! Я просто хочу быть уверенным! Это же нормально!
— Нормально — это радоваться, когда твоя жена после трех лет ада беременна. Нормально — это поддерживать её, а не считать дни в календаре и вспоминать, кто ей цветы прислал. Ты не муж, Максим. Ты следователь. И я не буду жить под следствием.
Я захлопнула чемодан. Надела пальто.
— Я подаю на развод. Обращайся к моему адвокату. А насчет теста… Можешь сделать его через суд. После рождения. Если осмелишься.
Я вышла, хлопнув дверью. В лифте меня вдруг затрясло. Я уперлась лбом в холодную стенку и зарыдала. Но не от горя. От дикой, нечеловеческой усталости. И от ясности. Слишком ясной, режущей, как лезвие.
Роды были стремительными. Мальчик. Семен. Когда его крошечную, сморщенную мордашку приложили к моей щеке, вся боль, вся горечь ушли. Осталось только вселенское, оглушительное чувство: «Мы справимся».
Максим звонил раз пять. Писал сообщения. Сначала оправдывался, потом умолял, потом злился. Я не отвечала. Все силы уходили на сына, на новую работу фрилансера, на поиски жилья. Я открыла в себе ресурсы, о которых не подозревала. Оказывается, когда за спиной не стоит человек, который может в любой момент выдернуть стул, учишься держать равновесие безупречно.
Он подал на установление отцовства, когда Семе было полгода. Тест, разумеется, подтвердил всё. Суд присудил алименты. На первую встречу с сыном Максим пришел с огромным медведем. Семен, увидев незнакомого дядьку, расплакался.
Я наблюдала со стороны, как Максим неуклюже пытается успокоить сына, и чувствовала… ничего. Ни злобы, ни жалости. Пустое место.
После прогулки он задержался у двери.
— Лера… Он такой… на меня похож.
— Да.
— Я… я все осознал. Я был идиот. Испуганным, ничтожным идиотом. Можно… Можно я попробую всё исправить? Вернуться? Я буду идеальным отцом. И мужем. Клянусь.
Я посмотрела на него, на этого повзрослевшего, посеревшего мужчину, и на сына, который теребил мой палец своей цепкой ручкой.
— Максим, ты уже отец. И будешь им, я не мешаю. Но мужем ты мне больше не будешь никогда.
— Почему?! Я же изменился!
— Потому что доверие — это стекло. Если в нем появилась трещина, ты можешь склеить его суперклеем, обмотать скотчем, но оно уже никогда не будет прежним. Оно будет биться от любого неловкого движения. А я не хочу жить в хрустальном дворце, где нельзя дышать полной грудью. Я хочу быть просто счастливой.
Я мягко закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как точка. Последняя точка в нашей старой истории.
В гостиной Семен заполз на ковер и пытался дотянуться до яркой игрушки. Я села рядом, обняла колени. За окном темнело, в квартире пахло детским кремом и яблочным пюре. Было тихо. Было мирно. Было мое спокойствие.
