Рассвет над Шиле так и не наступил. Утро сочилось сквозь тяжёлые бархатные портьеры мутной, серой взвесью, топя очертания мебели в липком сумраке.
Веки казались свинцовыми. Первое, что выхватил взгляд из полумрака — чугунная решётка. Вмонтированный в стену чёрный узор напоминал оскал застывшего чудовища, всю ночь выдыхавшего в лицо спящей чужие кошмары.
За стеной стояла тишина. Не мирная, благостная тишина стамбульского особняка, а истощённая, звенящая пустота, какая бывает в палате тяжелобольного после долгого приступа.
Резкая боль пронзила спину при попытке сесть. Жёсткий ортопедический матрас, выбор заботливого супруга, прекрасно справлялся с задачей: лишить тело даже минимального комфорта. Мышцы ныли, словно вчерашний день прошёл не в моральных истязаниях, а под ударами бамбуковых палок фалаки.
Ступни коснулись пола. Ледяной холод досок тут же пополз вверх по лодыжкам, пробираясь под тонкий шёлк ночной сорочки, заставляя тело покрыться «гусиной кожей».
Нужно встать. Умыться. Надеть непробиваемую серую броню и спуститься к завтраку, чтобы безупречно отыграть роль в пьесе, срежиссированной господином Зиягилем.
В глубине мутного зеркала отразилась бледная тень. Глаза, два омута с тёмной, стоячей водой. Ни искры, ни жизни. Лишь тугая пружина тревоги, сжавшаяся где-то под рёбрами.
В углу, под самым потолком, мигнул алый зрачок. Движения замерли. Взгляд медленно пополз вверх.
Датчик пожарной сигнализации. Стандартный белый пластиковый диск. Но интуиция, обострённая страхом, забила тревогу. Слишком частый ритм. Слишком… осмысленный прищур диода.
Венский стул с тихим скрипом проехал по паркету. Поднявшись на шаткое сиденье, молодая женщина оказалась лицом к лицу с прибором.
Пластик сиял новизной. В крохотном отверстии рядом с лампочкой блеснуло стекло.
Линза. Микроскопический, мёртвый рыбий глаз камеры, нацеленный прямо на изголовье кровати.
Воздух застрял в горле. Равновесие пошатнулось, пальцы судорожно вцепились в спинку стула. Это не просто соседство с бывшим любовником.
Аднан жаждал зрелищ. Ему нужны были слёзы, бессонница, каждая секунда унижения.
Спрыгнув на пол, Бихтер обхватила плечи руками. Ощущение содранной кожи жгло невыносимо. В этой комнате не осталось слепых зон. Нагота чувствовалась даже под пуховым одеялом.
Одеваться пришлось в ванной, единственном закутке, где, возможно, ещё сохранялась приватность. Хотя уверенности не было ни в чём.
Строгое платье цвета грозового неба. Волосы стянуты в тугой узел. Ни грамма румян. Идеальная послушница монастыря кающихся грешниц.
Стол накрыли на террасе. Несмотря на промозглую сырость и туман, ползущий с Чёрного моря, хозяин дома настоял на трапезе «на лоне природы».
***
Аднан восседал во главе стола. Румяный, пышущий здоровьем, в уютном кашемировом кардигане песочного цвета.
Перед ним исходила паром чашка крепкого кофе, а на фарфоре желтел омлет с суджуком — яркий, жизнерадостный, как плевок в лицо серому утру.
— Доброе утро, Бихтер-ханым! — раскатистый бас разрезал тишину. — Как почивали на новом месте? Морской бриз полезен для цвета лица, но бледность пока не ушла.
Приближаясь к столу, она кожей чувствовала прицел объектива, спрятанного где-то в переплетениях дикого винограда под козырьком.
— Почивала… познавательно, Аднан-бей.
— Вот как? — нож с хрустом разрезал поджаристую корочку хлеба. — Рад, что находишь пользу в перемене обстановки.
Нихаль и Бехлюль уже присутствовали. Падчерица выглядела измятой, веки припухли, но рука с ножом остервенело размазывала масло по тосту, имитируя волчий аппетит.
Бехлюль напоминал призрак самого себя. Сгорбленная спина, взгляд, упёртый в скатерть, пальцы, побелевшие от напряжения, сжимают остывший армуд с чаем. На шее, чуть выше воротника, алела свежая царапина. След бурной ночи.
— Бехлюль, сынок, тарелка полная, — голос Аднана сочился ядовитой заботой. — Молодому организму нужны калории. Семейная жизнь требует колоссальной энергии.
Плечи племянника дёрнулись, словно от удара током.
— Я не голоден, дядя.
— И всё же поешь.
Интонация не изменилась, но в бархатном баритоне лязгнул металл затвора.
— Не хочу, чтобы моя дочь решила, будто её супруг чахнет от тоски.
Вилка звякнула о край тарелки. Рука Бехлюля дрожала так сильно, что серебро выбивало дробь. Нихаль метнула на мужа быстрый, затравленный взгляд, в котором обида мешалась со злым торжеством победительницы.
— Он просто переутомился, папа, — её голос сорвался на фальцет. — Мы… поздно легли.
Губы Аднана растянулись в улыбке, не коснувшейся глаз. Тяжёлый взгляд переместился на жену.
— Слышала, дорогая? Молодёжь поздно легла. А ты? Слышала, как они… бодрствовали?
Внутри всё сжалось в ледяной ком. Он знал. Видел, как сидела у решётки, глотая слёзы.
— Стены здесь картонные, — ровный тон дался с трудом. — Слышно каждый шорох. Даже тот, которого предпочла бы не знать.
— Прекрасно, — салфетка коснулась губ. — Прозрачность, фундамент доверия.
Скрипнул стул. Хозяин дома поднялся.
— Дела не ждут. А вы, девочки, займитесь уютом. Бихтер, проверь детскую. Мне показалось, там пыльно. Наследник Зиягилей должен дышать чистым воздухом.
Фирдевс-ханым выплыла на террасу, когда шаги зятя стихли в глубине коридора. Она куталась в дорогую шаль, а лицо выражало брезгливость королевы, вынужденной ступать по навозу.
— Сырость, комары и этот невыносимый собачий лай, — прошипела она, опускаясь на стул, ещё хранящий тепло тела Бехлюля. — Это не курорт, это ссылка на каторгу.
Бихтер взглянула на мать. За привычными капризами в глазах Фирдевс плескался первобытный ужас. Финансовая удавка затягивалась.
Блокировка счетов и мизерный лимит «на булавки» для женщины, привыкшей разбрасывать лиры как конфетти, были равносильны перекрытию кислорода.
— Мама, тише, — шёпот едва коснулся уха. — Здесь камеры.
Чашка замерла у напомаженных губ.
— Где?
— Везде. В спальнях. На веранде. Полагаю, твои покои тоже под наблюдением. И прослушкой.
Зрачки матери расширились. Фарфор опустился на блюдце абсолютно бесшумно.
— Он следит за нами? Как за подопытными крысами в лабиринте?
— Да. И наслаждается этим реалити-шоу.
Взгляд Фирдевс, обычно скользящий по поверхности, стал цепким, хищным. Медленно обводя сад, она наткнулась на чёрный глазок объектива в густой листве плюща, обвивающего колонну.
— Старый извращенец… — беззвучно, одними губами.
Секунда и маска страха сменилась холодным расчётом игрока в покер, идущего ва-банк.
— Значит, нужны сообщники, — шелест голоса был едва различим за шумом ветра. — Те, кто знает нутро этого дома. Те, кого Аднан считает мебелью.
Её взор скользнул к хозяйскому двору. Там, среди поленьев, работал топором угрюмый управляющий Ремзи. Грубый, неотёсанный мужлан, но в том, как он косился на лаковые туфли стамбульской гостьи, читалась алчность. И липкая, грязная похоть.
Фирдевс поправила шаль, намеренно оголяя острое плечо.
— Иди, дочь. Займись детской. А я… изучу окрестности.
Комната встретила фальшивым жёлтым уютом. Плотные жалюзи отрезали дневной свет, превращая комнату в бункер. Плюшевые медведи, рассаженные в креслах, выглядели как присяжные на суде. Пустая колыбель напоминала маленький полированный гроб.
Аднан лгал. Пыли здесь не было и в помине. Стерильная чистота операционной. Ему просто хотелось, чтобы жена снова и снова касалась вещей несуществующего ребёнка, привыкая к роли бесплодной тени.
Тряпка механически скользила по полкам. Бутылочки, соски, вязаные пинетки — реквизит для фильма ужасов.
Внимание привлёк огромный бежевый медведь на комоде. Что-то в его морде отталкивало. Правый глаз. Слишком выпуклый. Темнее чем другой.
Сердце гулко ударило в горло. Палец коснулся стеклянной поверхности. Тёплая. Внутри жужжала электроника.
Камера. Прямо в глазу игрушечного зверя, призванного охранять сон младенца. Аднан планировал шпионить даже за колыбелью. Или за той, кто будет эту её качать.
Тошнота подступила к горлу. Бихтер отшатнулась. Паноптикум. Аднан построил свой музей, где он единственный надзиратель.
Скрип двери заставил вздрогнуть. Тряпка мгновенно спряталась за спину.
Бехлюль. Вид у него был такой, словно он не спал неделю. Белки глаз налились кровью, кулаки в карманах джинсов сжаты до белизны костяшек.
— Ты знала? — шёпот, похожий на свист. Кивок на медведя. — Я только что нашёл такую же дрянь в лепнине нашей спальни. Прямо над кроватью.
Ладонь Бехлюля с силой потёрла лицо, словно пытаясь стереть наваждение.
— Мы в клетке, Бихтер. «Дом Зиягилей». Реалити-шоу с финалом в психушке или на кладбище.
Он шагнул ближе. От рубашки разило перегаром и кислым запахом отчаяния.
— Надо бежать. Сейчас же.
— Куда? — усталость придавила плечи бетонной плитой. — Пешком через лес?
— Да! К чёрту всё! Дойдём до трассы, тормознём попутку…
— Без документов? Паспорта в сейфе холдинга. Карты заблокированы. Нас примут на первом же посту жандармерии как бродяг. Один звонок Аднану и он заберёт нас. Как нашкодивших щенков.
— Я взломаю замок! — лихорадочный шёпот срывался. — Угоню машину!
— Здесь кангалы, Бехлюль. Эти псы перегрызут тебе глотку раньше, чем добежишь до ворот, которые слушаются только пульта Аднана.
Удар кулака по пеленальному столику заставил бутылочки жалобно звякнуть.
— Значит, сдохнем здесь? Будем ждать, пока он уговорит Нихаль родить, а тебя нянчить ублюдка?
В глазах Бихтер, ещё минуту назад мёртвых, вспыхнул холодный, злой огонёк.
— Нет. Ждать мы не будем.
Она приблизилась вплотную, заводя его в «слепую зону» медведя, если такая вообще существовала.
— Мы будем играть.
— В смысле? — он смотрел на неё как на умалишённую.
— Да. Мы станем идеальными: ты любящим мужем, я заботливой мачехой. Усыпим бдительность, внушив ему веру в свою победу. И когда дракон расслабится, решив добычу безопасной… мы найдем ключи.
Взгляд Бехлюля изменился. Недоверие уступало место жуткому восхищению.
— Ты пугаешь меня, говоришь как он.
— Я учусь у лучшего, — губы искривились в горькой усмешке. — Чтобы убить дракона, нужно само́й отрастить чешую.
В коридоре послышались шаркающие шаги Нихаль и капризное: «Бехлюль? Ты где?»
Толчок в грудь.
— Иди. И улыбайся. Помни: Большой Брат смотрит.
***
Вечер опустился на ферму тяжёлым чёрным саваном. Лес за окнами превратился в непроницаемую стену, а ветер выл в дымоходах, заставляя дом стонать, как живое существо.
Аднан собрал семью у камина.
— Вечер без гаджетов, — провозгласил он, разливая чай. — Только живое общение. Тепло очага.
Нихаль устроилась на ковре у ног мужа, положив голову ему на колени. Умиротворение на её лице пугало. Это было спокойствие на грани истерического припадка.
Она то и дело хватала ладонь Бехлюля, прижимая её к щеке, требуя тактильного подтверждения любви. Он гладил её волосы механически, ритмично, как гладят чужую злую кошку, чтобы та не выпустила когти. Взгляд пустой, устремлённый в пляску огня.
Бихтер досталось кресло и корзинка с рукоделием.
— Свяжи что-нибудь для малыша, — приказ прозвучал мягко. — Мелкая моторика успокаивает нервы.
Теперь она перебирала петли. Спицы щёлкали, как жвалы насекомого. Одна из мойр, прядущих нить судьбы. Только она была колючей, серой и бесконечной.
— Бехлюль, почитай мне, — заныла Нихаль. — Скучно.
— Что именно?
— Стихи. Ты же знаешь их наизусть. Помнишь, читал Бодлера?
Спина Бехлюля окаменела.
— Бодлер не для семейного вечера, Нихаль.
— Ну пожалуйста! Папа, скажи ему!
Глоток чая. Тонкий звон фарфора.
— Почему бы и нет? Поэзия облагораживает душу. Просим.
Бехлюль прикрыл веки. Голос звучал глухо, лишённый красок, но слова падали в вязкую тишину комнаты тяжёлыми булыжниками.
«Я словно царь страны, где вечный дождь и слякоть, Богат, но немощен; уставший жить и плакать…»
Острая спица кольнула палец. Выступила капля крови. Он читал о себе. О них. О золотой клетке, ставшей склепом.
«Ничто не веселит: ни псы, ни звон охот, ни подданных толпа, что гибели всё ждёт…»
— Какой ужас! — Нихаль сморщила нос, перебивая чтение. — Бехлюль, ну зачем такая тоска? Я хотела про любовь!
Глаза открылись. В них стояла тьма.
— Это про любовь, Нихаль. Про любовь к смерти.
Чашка с грохотом опустилась на стол.
— Достаточно, — Аднан отрезал холодно. — Бехлюль сегодня не в духе. Свежий воздух, видимо, опьянил его. Всем спать. Завтра ранний подъём. Хочу, чтобы вы помогли проверить ограждение периметра. Совместный труд сближает.
Ночь принесла новую пытку. Бихтер лежала, уставившись на ненавистную решётку. Сегодня штора осталась открытой. Механизм «случайно» заело после проверки комнаты Аднаном.
Теперь через вентиляцию просачивалась не только полоска света из спальни молодых, но и звуки.
**"
Скандал. Нихаль не кричала, она шипела, захлёбываясь ядом.
— Ты специально! — голос, искажённый трубой воздуховода, звучал инфернально. — Читаешь эту гадость, чтобы унизить меня! Показать, как тебе плохо!
— Нихаль, я читал то, что помню…
— Не ври! Ты смотрел на неё! Я видела! Каждая строчка для неё!
Звук пощёчины. Хлёсткий, сухой. Бихтер вздрогнула всем телом.
— Ты смеешь меня бить? — голос Бехлюля вибрировал от сдерживаемой ярости.
— Я твоя жена! — визг перешёл в ультразвук. — Ты должен любить меня! Хотеть меня! Почему ты ложишься на край, будто я прокажённая?
— Я устал…
— Ты не устал! Думаешь о ней! О моей мачехе! Считаешь меня слепой? Я вижу ваши взгляды! Но ты мой! Слышишь? Мой! Папа купил тебя для меня! Ты моя вещь!
Грохот разбитой вазы.
— Замолчи! — рык раненого зверя. — Замолчи, или я…
— Что? Ударишь? Убьёшь? Давай! Папа уничтожит тебя! Ты никто без нас! Никто!
Бихтер зажала уши подушкой, вдавливая пух в голову. Бесполезно. Истерика просачивалась прямо в мозг.
— Иди ко мне! Выполняй свой долг! Сейчас же! Я хочу ребёнка! Я хочу, чтобы ты привязался к этому дому навсегда!
Тишина. Тяжёлая, липкая, вязкая.
Затем ритмичный скрип пружин. И тихий, сдавленный стон Бехлюля. Стон человека, которого ломают через колено. Вопреки гордости, любви, самой его сути, он переступал черту.
Зубы впились в губу до солоноватого привкуса крови. Слёзы текли по вискам, впитываясь в наволочку. Слышно всё. Каждый вздох. Каждый скрип. Каждое вымученное слово любви, которое Нихаль вытягивала из него клещами.
Пиликнул телефон на тумбочке. Вибрация прозвучала как взрыв.
Сообщение. От Аднана.
Дрожащие пальцы коснулись экрана. Холодный свет ударил в глаза.
«Слышишь, как старается наша девочка? Она борется за своё счастье. Учись у неё, Бихтер. И не вздумай закрывать уши. Я хочу подробный отчёт за завтраком. Спокойной ночи».
Гаджет полетел в стену. Ударился с глухим стуком, упал на ковёр, но не погас. Экран продолжал светиться в темноте, как глаз дьявола.
Бихтер сползла на пол. Свернулась эмбрионом под ледяной решёткой. Звуки за стеной нарастали. Всхлипы Нихаль, жуткая смесь удовольствия и истерики, резали душу на лоскуты.
Глаза закрылись. В голове, пульсирующей от боли, начал кристаллизоваться план. Холодный, жестокий, как этот пол.
«Ты хочешь отчёт, Аднан? — мысль была чёткой, острой, как лезвие бритвы. — Ты его получишь. Но это будет последний отчёт в твоей жизни».
В памяти всплыл сальный взгляд управляющего Ремзи. Животный страх Фирдевс. Мать была права. Нужны союзники. Нужно оружие. Грязное, подлое оружие.
Если для победы придётся продать душу дьяволу, она подпишет контракт кровью. Потому что её прежняя душа уже сгорела в этом аду дотла.
За стеной стихло. Только тихий плач Нихаль нарушал покой ночи.
— Ты всё равно меня не любишь… — шёпот полз по трубам. — Я чувствую… ты пустой…
Бихтер поднялась. Рывком подошла к окну.
Полная луна заливала мертвенным светом забор с колючей проволокой. Там, во тьме леса, бродили псы-людоеды. Но где-то там была жизнь.
И она вырвется отсюда. Чего бы это ни стоило. Даже если придётся идти по трупам.