Седьмого июля сорок четвёртого года под белорусской деревней Друйка шёл бой. Обычный бой по меркам той войны. Девятнадцатилетний рядовой получил тяжёлое ранение, его погрузили в санитарный грузовик, но до медсанбата машина не доехала.
Мальчика звали Георгий Эфрон, а его матерью была Марина Цветаева.
Читатель вправе спросить: как вышло, что сын одного из крупнейших русских поэтов XX века погиб рядовым пехотинцем? У него не было брони и ни одного человека рядом, который мог бы за него заступиться.
Где были друзья семьи, литературные покровители, влиятельные знакомые?
Их не было, точнее, они были когда-то, но к сорок четвёртому году никого не осталось. Мать три года как лежала в безымянной могиле, отца расстреляли, а сестра сидела в лагере.
Сам Георгий, которого с детства звали Муром, оказался совершенно один в огромной стране, которую толком не знал.
Как же он до этого дошёл?
Мур появился на свет зимой двадцать пятого года, в эмиграции. Родители снимали домик в деревне Вшеноры под Прагой. Отец, Сергей Эфрон, бывший белый офицер, перебивался случайными заработками. Мать писала стихи, которые почти никто не покупал.
Среди эмигрантов ходили разговоры, что настоящий отец ребёнка вовсе не Эфрон. За год до родов у Цветаевой случился бурный роман с неким Константином Родзевичем. Тот от ребёнка открестился сразу и навсегда. Сама Цветаева утверждала, что всё «рассчитала». Эфрон принял мальчика как своего.
Да и какая, собственно, разница теперь?
Имя «Мур» придумала мать. Ей нравилось созвучие с собственным именем, а ещё она вспоминала гофмановского кота Мурра, учёного и самовлюблённого философа. Надо сказать, мальчик со временем вполне оправдал это имя.
Цветаева любила сына так, как умела любить только она, яростно и удушающе. Каждый его шаг, каждое слово фиксировалось в дневниках. О трёхлетнем она писала: «удивительно взрослая речь». О восьмилетнем отмечала: «очень зрел, очень критичен». Она не воспитывала его, она им восхищалась.
Однажды на пляже какая-то женщина попросила мальчика отойти, потому что он загораживал ей солнце. Цветаева налетела коршуном.
Как смеете? Он сам солнце!
Окружающие от такого обожания вздрагивали. Дочь философа Карсавина, знавшая семью лично, писала потом, что от материнского культа ребёнок превратился в «маленького монстра эгоизма». Жёстко сказано, но доля правды в этом была.
Сам же Мур держался с матерью странно и холодно. Он называл её на «вы» и по имени-отчеству.
«Марина Ивановна, вы забыли деньги!» - окликал он её на улице, и прохожие не сразу понимали, что юноша обращается к родной матери. Слово «мама» он, кажется, не произносил вовсе.
Она обожала его до самозабвения, а он от неё отстранялся. Как будто её любовь была чем-то неловким, стыдным, от чего хотелось отгородиться.
В тридцать седьмом году жизнь семьи рухнула окончательно. Сергей Эфрон, к тому времени завербованный советской разведкой, оказался замешан в громком убийстве перебежчика. Из Франции пришлось бежать в Москву. Старшая дочь Ариадна уехала туда же ещё раньше.
Цветаева два года металась по Парижу вдвоём с Муром. Эмиграция от неё отвернулась, денег не было, а полиция таскала на допросы. Летом тридцать девятого она решилась: едем в Советский Союз, там хотя бы семья будет вместе.
Через два месяца после приезда арестовали Ариадну. Ещё через полтора арестовали Эфрона. Цветаева с сыном остались одни в чужой стране. Ни жилья, ни работы, и ни единого близкого человека на воле.
Мур тогда был подростком. Четырнадцать лет, потом пятнадцать, шестнадцать. По-русски он говорил с акцентом. Советской жизни не понимал. В дневнике признавался, что тяготится общением с матерью.
Ему хотелось быть самим собой, Георгием Эфроном, а не «сыном Цветаевой». Её стихи ему не нравились, он любил французских поэтов, особенно Бодлера и Малларме.
Война застала их в Москве. В августе сорок первого мать и сына эвакуировались в Елабугу, крохотный городок на Каме. Десять дней плыли на пароходе, в духоте и тесноте. Потом жили в комнате в чужом доме, за перегородкой.
Цветаева пыталась устроиться хотя бы посудомойкой, но не вышло. Мур записал в дневнике: «Настроение у неё самоубийственное, деньги тают». И тут же перешёл к собственным делам.
Тридцать первого августа хозяйка нашла Цветаеву без чувств.
Мур в тот день работал на аэродроме, подростков мобилизовали на разгрузку. Вернулся, узнал, но не заплакал, а сказал кому-то из соседей:
«Марина Ивановна правильно сделала. Выхода у неё не было».
Это про мать, Марину Ивановну.
Дорогой читатель, я бы остановился здесь, но история на этом не кончается.
Цветаева оставила три записки. Сыну написала, что любит его безумно, что тяжело больна, что попала в тупик. Поэта Асеева умоляла забрать мальчика к себе: «Со мной он пропадёт». Посторонних людей просила не отправлять Мура одного на пароходе.
И ещё одна просьба, странная и страшная: «не хоронить живой, хорошенько проверить».
Асеев мальчика не взял, его никто не взял.
Дальше Мур скитался сам. Чистополь, Ташкент, снова Москва. Жил в каморках, питался чем придётся и гордился, когда удалось выбить пропуск в писательскую столовую.
Осенью сорок третьего поступил в Литературный институт.
Однокурсники говорили, что он странный. Ходил особняком, обед носил в чистом узелке, обычно хлеб да варёную картошку. Кожуру снимал с каким-то аристократическим изяществом. Одной студентке как-то признался, что считает себя виноватым в гибели матери.
В феврале сорок четвёртого пришла повестка. Брони у студентов Литинститута не было.
Три месяца в запасном полку, а потом на фронт.
Однополчане потом вспоминали, что звали его «Москвич» и «Чистёха». Окопы рыть толком не умел, силой не отличался, но в бою не трусил. Командир роты отзывался о нём хорошо, мол, исполнительный.
За неделю до гибели Мур написал сестре в лагерь. Письмо полно странной уверенности, что моя звезда меня вынесет, и успех обязательно придёт. Как будто он не на передовой, а на пороге какой-то блестящей карьеры.
Седьмого июля был бой под Друйкой. Мур получил тяжёлое ранение, его погрузили в санитарный грузовик.
Где-то на дороге к медсанбату машину атаковал немецкий штурмовик.
Дальше тишина.
Сестра Ариадна, выйдя из лагеря, годами искала его могилу. Слала запросы в военные архивы. Ей отвечали, не знаем, не числится.
Только в семидесятых журналист Станислав Грибанов разыскал однополчан. Нашёл в белорусской деревне безымянное захоронение, солдат погиб седьмого июля сорок четвёртого.
Теперь там стоит чёрный обелиск. На камне выбито имя Георгия Эфрона. Школьники ухаживают за могилой.
Лежит ли под этой плитой сын Цветаевой, никто не знает.
«Со мной он пропадёт», - писала она.
Его оставили, и он пропал.