Несколько дней назад я выставила рассказ одной приемной мамы. Она спрашивала совета как ей поступить. И благодарна всем, кто ей написал свое мнение. Она приняла решение: никуда не идти и не чего не делать.
Мы с ней долго беседовали. Я постараюсь объяснить почему она так поступает.
Приемная мама очень хорошо помнит тот ужасный вечер, когда опекаемая Настя кричала, что мы наживались на ней, что опекунские выплаты — наш гешефт, что мы "обязаны были ее лелеять и баловать", а вместо этого "заставляли работать". Это было похоже на сцену из плохой мелодрамы, только боль — настоящая.
Слова жгли, как кислота. Особенно — "забрали из детдома, это не считается". Выходит, четыре года совместной жизни, ночей у кровати во время ее приступов, бесконечных родительских собраний, слез над первым предательством подруги, радости за ее победы— все это "не считается"?
Настя ушла в 16 лет, под влиянием новой подруги и ее матери, облив нас грязью. И вот — больница. Аллергия, запущенная до осложнений. И звонок. Не от Насти. От той самой матери подруги, которая полгода назад вдохновенно помогала выливать на нас ушаты помоев.
Теперь она с возмущением требует, чтобы мы "несли передачки и покупали таблетки", ведь у нее "свои дети". Ирония судьбы? Нет. Закономерность. Обязаны ли мы что-то нести?
Юридически — нет. Опека прекращена. Ей скоро семнадцать. Она взрослая. Финансово от нас не зависит. Морально? Вот тут сложнее. Мое материнское сердце сжимается при мысли, что она там одна, больная. Но мое человеческое достоинство, потоптанное и вывалянное в грязи, говорит другое. Я не на помойке себя нашла.
Мы с мужем — живые люди, со своими чувствами, своей болью. Мы не роботы-воспитатели, которых можно включать и выключать по потребности. Любовь — не односторонняя обязанность. Уважение — не автоматическое право. Они заслуживаются.
Поэтому мое решение твердо: я приду. Но только после того, как Настя сама попросит. И не просто "принесите мне апельсинов", а "простите меня". Мне нужно услышать, что она поняла — слова ранят, ложь разрушает доверие, а благодарность — это не слабость.
Я не жду униженного стояния на коленях. Мне нужно простое, человеческое признание: "Я была не права. Я обидела вас. Простите". Это — минимальное условие для начала диалога. Потому что если я приду сейчас, без этого, будет два варианта:
1. Настя будет играть роль бедной сиротки, которой снова все должны. И мы с мужем снова превратимся в "обязанных опекунов", а не в людей.
2. Я увижу ее перекошенное презрением лицо, потому что в ее картине мира мы — сволочи, виноватые во всем, включая ее аллергию.
Ни тот, ни другой вариант не строят мост. Они роют пропасть глубже. Я готова помочь. Готова купить лекарства, фруктов, теплых носков. Готова даже, со временем, снова начать общаться. Но не по щелчку пальцев той самой женщины, что травила нас. И не как безликая "соцслужба". Только как человек, пришедший к другому человеку, который осознал свою ошибку и решил ее исправить.
Возможно, это жестоко со стороны больной девочки. Но не менее жестоко — выставить четыре года нашей жизни как расчетливую аферу. Отбросить все хорошее, что было, как "не считающееся".
Насте почти семнадцать. Это возраст, когда она уже должна понимать: у каждого поступка есть последствия. У клеветы — потеря доверия. У оскорблений — разрыв отношений. У неблагодарности — одиночество. Дверь в наш дом для нее не захлопнута навсегда. Но сейчас она приоткрыта лишь на щелочку. И ключ от этой двери — у Насти.
Он называется "ответственность". Я жду. Сижу на кухне, пью чай и жду. Не как опекун. Как человек, которого глубоко ранили, но который оставил в душе место для прощения. Но только при одном условии, Настя извинится и раскается.