Элиста. Ранняя весна, когда трава уже проснулась и начинает зеленеть, но ещё короткая, колючая, как щетина на щеке мужчины. Воздух пахнет странно: ушедшим, горьковатым холодом из глубины земли и уже молодым, дерзким ветром, что несётся по бескрайним просторам степи, заглядывая во все овражки, где залёгся чёрный, грязный снег , последняя память о зиме. Воробьи орут во все горло, будто празднуют победу, и ты сам, глядя на оживающую природу, чувствуешь, как внутри что-то тает и трещит, как лёд на лужах, и ты заново рождаешься в этом вечном круговороте жизни.
Я сижу у тёти Раи в доме, пью чай с прошлогодним вареньем оно пахнет июльским солнцем и пылью с дорог и любуюсь через окно деревьями. В нашей полупустыне каждое дерево драгоценность, памятник упрямству жизни. Чувствуешь, как они уже проснулись, как сок по жилам бежит, готовясь выдать миру драгоценную зелень, столь желанную нами.
Взгляд сам цепляется за соседний дом. Пустой. Окна слепы, в них отражается только бледное, весеннее небо.
— Тёть Рай, а что, уже никто не остался там?
— Да не осталось, — вздыхает она, и в этом вздохе целая эпоха, целая улица, опустевшая на глазах. — Вовка, твой ровесник, оба дома выставил. Продаёт.
— Жалко, — говорю я, и в горле встаёт комок, горячий и неожиданный. — Помню, бабушка Ковалька и баба Фрося… Хорошие бабки были.
— Хорошие, — соглашается тётя Рая, и её голос становится тихим, уносящимся. — Хорошие…
Она замолкает, и кажется, прислушивается не ко мне, а к тому, что осталось за плечами . К шороху ушедших шагов в пустом доме, к эху давних разговоров. Потом начинает рассказывать. Неспешно, с расстановкой, как перебирает пряжу, находя в клубке памяти нужную нить.
— Помню, было мне лет семнадцать. Палец на руке разболелся очень, горячий на ощупь, температура подскочила, и в глазах всё плыло. Мама меня к бабушке Ковальке отправила: «Иди, пусть пошепчет, авось пройдёт».
Пошла. Бабка была чем-то занята, возилась с травами, и в хате стоял густой, горький запах полыни и чего-то ещё, корневого. На палец глянула и сразу, без всяких заговоров, буркнула, даже не отрываясь от своего дела:
— К хирургу иди. Резать надо. А то без пальца останешься.
— Бабушка, может, пошепчите? — взмолилась я, и голос задрожал от боли и страха.
— Шептать тут нечего, — отрезала она сухо, и в её глазах мелькнуло что-то тяжёлое, как свинец. — Режь иди. Не всё можно замолить. Тем более тут ни сглаза, ни порчи нет. Голова дурная у тебя, беречься надо.
В больнице хирург, услышав, что диагноз мне поставила бабка , сначала усмехнулся, скептически так. Потом вскрыл палец и ахнул. Гной хлынул рекой, зловонный, жёлтый, а по жилам уже ползло заражение. Я даже в больнице какое-то время полежала, глядя на белый потолок и думая о том, как она, даже не прикоснувшись, увидела эту гниль насквозь. Потом врач ещё долго адрес той бабки выпрашивал, настойчиво так, с интересом: «Где живёт, скажи, которая всё знает?».
Вышла я после больницы, иду ей спасибо сказать и несу пирожков маминых . Подхожу к её дому , а там, из-за деревянной, потрескавшейся двери, голос мужской, хриплый, злой, прорывается, будто кого-то душит:
— А я говорю , делай! Ты можешь, я знаю! Иначе спалю тебя к чертям собачьим!
И её голос в ответ, твёрдый, холодный, как лёд в проруби:
— Я ещё раз говорю: потратить ты их всё равно не сможешь.
Я, недолго думая, в сенцы ,а там мужик с нашей же улицы. Я его знала в лицо , когда корову через всю улицу гоняла, он частенько на лавочке сидел. Он на меня сверкнул глазами, будто волк, застигнутый у добычи, да и выскочил вон, сжав кулаки.
— Бабушка, чего это он орал? — спрашиваю, пироги на стол выкладывая.
— Хочет в лотерею выиграть, кусок дурака, — махнула она рукой, будто отмахиваясь от мухи, чайник на плиту поставила. Устало опустилась на лавку, кости жалобно заскрипели. — Да только нельзя это. Не положено так богатеть.
— А почему? — не унимаюсь я. — Люди клады находят и богатеют!
— Ну, не известно, чем они откупятся за такое богатство в своей жизни, — вздохнула она, наливая густую заварку в толстые, с синими цветочками чашки. — А некоторым клад сам идёт. Значит заслужили. Кому-то наукой на всю жизнь приходит. А кто вот так, как он… Тому вообще не здобровать.
Она сделала глоток, и продолжила.
— Когда мы ещё жили в Вятской губернии, у тётки моей соседи «Отворённую книгу» украли. Люди вроде неплохие были, тихие, да захотели богатства лёгкого… Да если б так всё просто было, все бы ведущие богатыми были.
И она рассказала мне историю. Про этих соседей, что за одну ночь сошли с ума, обмазав дом изнутри глиной и углём, будто пытаясь закупориться от того, что сами же выпустили. Про ларь под полом с тусклыми серебряными монетами и женским черепом в кокошнике, который, казалось, ухмылялся в темноте. Про врача и урядника, что списали всё на «испарения от разложившегося трупа», потому что так проще, так спокойнее для живых.
— А у них просто ума не хватило обряд до конца довести, — закончила баба Ковалька, и в её голосе прозвучала не злоба, а какая-то бесконечная, уставшая печаль, будто она хоронила их в сотый раз. — И расплата за это не деньги, а разум. Да, если бы и хватило ума, ничего бы хорошего с этого не вышло.
Поболтали мы ещё, и я ушла от неё, полная тяжёлых дум. Словно проглотила тот самый череп в кокошнике, и теперь он холодным комком лежал внутри.
А через какое-то время иду в магазин. Меня на пути обгоняет тот самый мужик, с сумкой в руках, набитой чем-то плотным, негнущимся. Он шёл быстро, судорожно. И на ровном месте, на самом мостике через нашу пересыхающую, жалкую речушку, он заваливается вниз, будто невидимая рука с силой дёрнула его за ногу. Сумка выпадает, летит в мутную, холодную воду. Я, не помня себя от испуга, сбегаю вниз, на отмель — и успеваю поймать эту сумку за ремень. Тяжёлая. Заглядываю , а там пачки денег. Новенькие, хрустящие, пахнущие типографской краской .
Мужик вылезает из воды, мокрый, злой, с лицом, искажённым не болью, а какой-то дикой, животной яростью. Голова у него в кровь разбита. Я, вся трясясь, протягиваю ему сумку:
— Дяденька, вы сумку потеряли…
Он выхватывает её из моих рук, пальцы цепкие, холодные, даже спасибо не сказал, и бежит назад, к своему дому, прижимая драгоценную, чёртову ношу к груди, будто младенца.
А мне любопытно стало, да и страх уже сменился каким-то острым любопытством. Крадусь за ним, прижимаясь к палисадникам . Он в свой двор и тут же крик жены его, истеричные, полные настоящего, прожитого ужаса, от которого мороз по коже:
— Опять ты их, проклятых, принёс! Хата чуть не сгорела вместе с нами! Ты никуда выйти не можешь, убьёшься с ними в конце концов и нас с детьми погубишь!
Я еле успела отпрыгнуть за палисадник, спрятаться . А он выскакивает из дома, лицо бледное, и вниз, к бабке Ковальке. Я домой и через забор смотрю, затаив дыхание. Он ей сумку тычет, упрашивает, умоляет, голос срывается в хрип: «Забери! На! Всё тебе!». А она ему, сидя на крыльце, будто вмурованная в него, дулю крутит, даже не глядя в его сторону. Он тогда в ярости сумку об землю швырнуть хотел, без неё убежать, да возле калитки оступился, будто та невидимая рука снова дёрнула, головой об столб забора , лицо в кровь разбил. Бабка, не торопясь, подняла сумку, сунула её обратно в его окровавленные, дрожащие руки и вытолкала за калитку, как выгоняют назойливого, больного пса.
Я не выдержала, перегнулась через забор и кричу ей:
— Бабушка, и что, никак теперь не отделаться?
— Ну, почему, можно, — усмехнулась она как-то криво и в этой усмешке была вся горечь мира. — Да только он мне угрозами всю душу вымотал, окаянный.
Повернулась и пошла двор мести, широкими, размашистыми движениями, будто сметала не деньги проклятые, а невидимую, липкую паутину, что тот мужик за собой принёс.
А на следующий день мы видели, как он с женой и детьми пришёл к ней во двор. И все вчетвером, не сговариваясь, на колени перед ней упали. Молча. Лица серые, выгоревшие. Потом, в тот же день, мама моя с изумлением смотрела в окно: идет сосед по улице с цыганом, а с ними цыганёнок, которому и трёх лет нет, карапуза. На плечах у мальчонки заплечный мешок, набитый чем-то объёмным. И как только ребёнок начинал капризничать, уставать, плакать, цыган тут же совал ему в руку леденец и шли дальше, в сторону центра.
Позже тот цыган на новенькой, чёрной «Волге» по городу ездил. Редкая по тем временам машина, вызывающая зависть. А мужик с семьёй вскорости дом продали за бесценок и куда-то переехали будто их и не было.
— Бабушка, — спросила я её потом, — так значит, избавился сосед от денег?
— Избавился, — кивнула она, и в глазах её мелькнуло что-то вроде усталого удовлетворения. — Ребёнок до трёх лет их потратить должен был. А какой ребёнок до трёх лет сам столько денег за один день потратить может? Догадался хоть, дурак, что цыгане всё могут. И за один день даже машину купить… Хотя сама знаешь, машины только по очереди купить можно и годами ждать.
— Бабушка, но ведь цыган-то разбогател в итоге просто так?
Она посмотрела на меня своими острыми, всё насквозь видящими глазами, в которых плавала вся многовековая мудрость её рода.
— Почему же просто так? Он не отказал в помощи. Да и у цыган свои знания о мире есть. Своя цена. И своя расплата. Не нам о ней судить.
Я сижу у тёти Раи, а солнце уже клонится к закату, окрашивая голый огород в медные, печальные тона. Пустой дом напротив стоит, как молчаливый памятник той истории. И я думаю о том, какая интересная и страшная вещь эти клады, которые можно найти не только в земле с помощью «Отворённой книги». И которые в наши дни приняли другую форму — лотерейных билетов, игровых автоматов, «казино». И с помощью этой книги можно сделать так, чтобы лёгкие деньги упали на голову, как награда за самую простую, самую понятную жадность. И от которых потом, захлебнувшись, не отмоешься. Не отделаешься, просто выбросив в овраг.
Нужно найти ребёнка, который ещё не понимает цены этой жизни, чтобы он пешком, на своих слабых ножках, пронёс несколько километров эту тяжесть. Или цыгана, который понимает цену всему слишком хорошо и знает, как её обмануть. Или… или иметь ту самую, каменную, выстраданную мудрость бабки Ковальки, чтобы сразу, не моргнув глазом, вытолкать искушение за калитку, даже если за ним стоит целая жизнь в достатке.
И где взять людям эту мудрость в наше не простое время? Когда «Отворённая книга» есть теперь у каждого в кармане, в телефоне, и она шепчет: «Нажми кнопку. Сделай ставку. Ты можешь. Ты достоин». И не говорит, какую именно цену .Разум, покой, судьбу близких придётся заплатить за выигрыш. И кто будет тот трёхлетний цыганёнок, который понесёт твою ношу, чтобы ты смог наконец выдохнуть?