Телефон зазвонил, как всегда, не вовремя — когда я стояла у плиты, помешивала гречку и украдкой вытирала рукавом слёзы усталости. На кухне пахло жареным луком, дешёвым стиральным порошком и чем‑то подгоревшим — я снова забыла убавить плиту. В комнате гудел старенький холодильник, в коридоре завывал от сквозняка дверной косяк. Наш обычный вечер.
На экране высветилось имя: «Надежда Петровна». Свекровь. Я на секунду зажмурилась, вдохнула и только потом взяла трубку.
— Анна, ну сколько можно, — не поздоровавшись, заговорила она. — У меня потолок скоро на голову рухнет. Ты понимаешь, что ремонт нужен срочно? Я тут прикинула, меньше миллиона не выйдет. Семья должна помогать.
Я машинально убавила огонь, смотрела, как гречка вздувается мелкими горбиками, и молчала.
— Вы же живёте в новой квартире, — продолжала она. — У вас всё есть. А я в старости что, под трещинами спать должна? Если не поможете… я всем расскажу, какие вы неблагодарные. Пусть на работе про тебя узнают, какую жизнь ты моему сыну устроила.
Я услышала в трубке знакомое поскрипывание её дивана, далёкий звук работающего телевизора. Перед глазами встала её трёхкомнатная квартира: добротная, с тяжёлыми занавесками, ковром на стене и сервизом за стеклом. Да, обои потемнели, да, потолок местами пошёл паутиной трещин. Но жить можно. А у нас — свежий ремонт только на кухне, а всё остальное держится на честном слове и моей дополнительной подработке.
— Надежда Петровна, — я осторожно подбирала слова, — у нас нет таких денег. Мы еле тянем ежемесячные выплаты, коммуналку, продукты… У вашего сына свои… хвосты.
— Хвосты! — перебила она. — Перестань на него наговаривать. Он у меня золотой мальчик. Это ты жадная, всё себе, себе. Машину продайте, шкаф этот огромный, диван ваш. И вообще, ты молодая, можешь ещё один договор с банком оформить. Тебе дадут. Не прикидывайся бедной.
Я почувствовала, как к горлу подступает горячий комок. Машину мы и так почти не используем — бензин дорогой, да и парковаться негде. Но мысль о том, что мы останемся вообще без ничего, только ради её потолка… Меня затрясло.
— Мы не потянем, — выдохнула я. — Правда. Это не прихоть, у нас серьёзные обязательства.
— Да какие у вас могут быть обязательства? — усмехнулась она. — Я вот всем расскажу, как ты моего сына в кабалу загнала. Пусть тётки знают, соседи, твоя начальница. Устрою такой шум, что ты из дома выходить стыдиться будешь.
Она отключилась первой. В кухне снова стало слишком тихо. С улицы доносился гул машин, у соседей сверху кто‑то таскал мебель, грохая ею по полу. Я стояла посреди маленькой кухни с облупившейся дверцей шкафа и думала, что у меня нет даже сил присесть.
Муж вернулся поздно. Скинул ботинки посреди коридора, прошёл в комнату, не взглянув на меня. Пахло его дешёвым одеколоном и усталостью.
— Мама звонила? — спросил он из комнаты, щёлкая по экрану телефона.
— Звонила, — ответила я. — Миллион на ремонт хочет. Иначе всем расскажет, какие мы неблагодарные.
Он поморщился, как будто я сказала что‑то неприятное, но ожидаемое.
— Да не слушай ты её, — махнул рукой. — Разберёмся как‑нибудь.
Вот это его «как‑нибудь» я слышала уже столько раз, что от этих слов у меня внутри всё сжималось. «Как‑нибудь» всегда означало одно: я выкручусь. Найду подработку, откажусь от новой куртки, перетащу деньги с одной статьи расходов на другую. А он… Он просто уходил в телефон, в свои дела, в свои молчаливые секреты.
Эти секреты я стала замечать давно. Письма, которые он торопливо прятал в тумбочку у стола. Звонки с неизвестных номеров, после которых он мрачнел, срывался на мне из‑за пустяков. Разговоры вполголоса в коридоре, когда он думал, что я сплю.
Однажды вечером, пока он был в душе, в прихожей раздался настойчивый звонок. В глазок я увидела мужчину в тёмной куртке, с папкой в руках. Он не уходил, звонил долго, потом ещё стучал кулаком в дверь. Мне стало холодно, как будто форточку распахнули зимой настежь. Я не открыла, стояла, прижав ладони к животу, пока он не ушёл, бурча что‑то себе под нос.
Через несколько дней я не выдержала и открыла ту самую тумбочку. Внутри лежала аккуратная папка. Бумаги шуршали сухо и сердито. Я не понимала всех формулировок, но одно было ясно: суммы там были такие, что глаза сами собой полезли на лоб. Цифры с несколькими нулями, пометки о просрочках, чёрным по белому написано слово «требование». И внизу — знакомая фамилия моего мужа.
Руки затряслись. Я села прямо на пол, на прохладный линолеум. Из кухни тянуло вчерашним супом и лимоном — я нарезала его для чая и так и забыла убрать. С потолка тускло висела лампочка без плафона, на стене висели наши свадебные фотографии, такие светлые, чужие.
В этот момент телефон снова завибрировал. Надежда Петровна. Я даже услышала, как в голове что‑то щёлкнуло.
— Ну что, подумали? — её голос звенел натянуто сладко. — Я тут уже приценивалась, мне сказали, что меньше миллиона всё равно не выйдет. Ты мужу скажи, пусть не жадничает. Семья главное, а мебель купите ещё. Машину продайте. И с банком ещё один договор оформите. Я ж не на себя прошу, я на дом, на будущее.
Я смотрела на листы с его обязанностями перед банками, на пометки красной ручкой, и во мне вспухала какая‑то тяжёлая, глухая боль.
— Денег нет, — тихо сказала я. — Совсем нет. Мы по уши в… — я запнулась, чувствуя, как язык не поворачивается произнести это вслух. — У нас очень много проблем.
— Проблемы у вас в голове, — отрезала она. — Это ты его настроила, мне всё понятно. Ладно. Не хочешь по‑хорошему — будет по‑другому. Я всем расскажу, какая ты. Ты у меня на коленях потом приползёшь, просить прощения.
Когда она повесила трубку, я ещё долго сидела на полу, сжимая в руках эти листы. Внутри не было больше ни страха, ни обиды. Только какая‑то пустота и отчётливое понимание: так дальше нельзя.
Я вдруг ясно увидела картинку: её квартира, её тяжёлые шторы, её хрустальные рюмки в шкафу, она сама — важная, обиженная, рядом её «золотой мальчик», который всегда может спрятаться за чью‑то спину. Сначала за её, потом за моей. Я — как щит, как страховка, как живая стена, которая принимает на себя все удары.
И мысль пришла тихо, почти спокойно: если она так уверена, что он идеальный, что все беды от меня, что я рушу ему жизнь… пусть попробует пожить с его настоящей жизнью. С его бумагами, звонками, настойчивыми гостями у дверей. Пусть получит не мой мифический миллион, а его настоящую цену.
Вечером, когда он вернулся, в прихожей пахло сырой курткой и холодом с лестничной площадки. Я стояла у плиты, помешивала суп, хотя знала, что он всё равно отодвинет тарелку, сославшись на усталость. Лампочка под потолком чуть подрагивала, отбрасывая на стену его вытянутую тень.
Он прошёл мимо, даже не глядя, швырнул ключи на полку. Ключи громко звякнули, один скатился и ударился о стену.
— Чего на ужин? — спросил он, не снимая ботинок.
Голос у него был привычно усталый, чуть раздражённый. Я смотрела на его спину и думала, что ещё вчера этот голос заставлял меня оправдываться, подстраиваться, искать, как бы сгладить угол. А сегодня внутри было ровно, как на поверхности воды в безветрие.
— Суп. Картошка. — Я поставила тарелку на стол. — Нам поговорить нужно.
Он обернулся, нахмурился. Взгляд скользнул по столу, по тарелкам, по раскрытой папке рядом с хлебницей. И застыл.
— Ты рылась в моих вещах? — он даже не подошёл, только плечи напряглись, будто перед дракой.
— Рылась, — спокойно ответила я и вытерла руки о полотенце. Полотенце пахло порошком и чем‑то кислым, старым. — Зато теперь я знаю, почему к нам ходят люди с папками и почему ты перепуганно берёшь трубку на каждый неизвестный звонок.
Он дёрнулся, шагнул к столу, будто хотел захлопнуть папку, спрятать, как раньше. Но я положила на неё ладонь.
— Не надо. Я уже всё прочитала.
В кухне было тихо. Слышно было, как в соседней квартире кто‑то открывает воду, как в батарее шуршит воздух. Из кастрюли поднимался пар с запахом лаврового листа, и этот запах вдруг показался мне чужим, как будто я впервые в жизни стою у этой плиты.
— Ты ничего не понимаешь, — выдохнул он. — Там всё не так. Я разберусь. Я уже почти всё…
— Не разберёшься, — перебила я. Голос всё равно был тихим, но меня саму удивила твёрдость в нём. — Там такие суммы, что «почти» уже не бывает. Там сроки, требования, подписи. И я устала жить, как под колоколом, каждый день ждать, когда в дверь начнут ломиться не только с разговорами.
Он молчал. Я видела, как у него ходят скулы, как он сжимает зубы. Потом он привычно перевёл всё на меня:
— Ну конечно, виноват опять я. А ты что? Ты хоть раз спросила, как мне? Ты только вздыхаешь, живот свой гладишь и смотришь, как будто я чудовище.
Я невольно положила ладонь на живот, под домашней кофточкой кожа была тёплой, живой. Я чувствовала едва заметное, ещё почти призрачное прикосновение изнутри, и от этого стало ещё яснее: не я одна в этой истории.
— Я как раз спрашивала, — тихо сказала я. — Годами спрашивала. А ты закрывался, врал, выкручивался. А теперь всё вылезло наружу. И твоя мама тоже.
Он усмехнулся как‑то криво:
— Опять мама. Ты без неё ни один разговор закончить не можешь.
— Она сегодня снова звонила, — я посмотрела на него прямо. — Требовала свой миллион на ремонт. Сказала, что я тебя настраиваю, что у нас «проблемы в голове». И что устроит мне весёлую жизнь, если я не соглашусь.
Он опустился на стул, сел так, будто из него выпустили воздух. Локти упёрлись в стол, пальцы переплелись.
— Не слушай её. Я сам с ней поговорю. Ты же знаешь, какая она. Ей лишь бы…
— Знаю, — перебила я. — Именно поэтому у меня для тебя предложение.
Он поднял глаза. Взгляд у него был настороженный, как у человека, который ждёт подвоха.
— Ты поедешь к ней, — произнесла я, чувствуя, как внутри что‑то щёлкает на своё место. — Жить. Сначала на время. С ней, с её шторками, с её rюмками в шкафу, с её разговорами. Она уверена, что я порчу тебе жизнь, что я тебя настроила и тяну на дно. Пусть спасает тебя сама. Пусть увидит все бумажки, все твои расписки, всех этих настойчивых людей у двери. Пусть живёт с твоей настоящей жизнью, а не с тем мальчиком из школьной фотографии.
Он моргнул, потом резко отодвинул стул. Тот противно скрипнул по линолеуму.
— Ты меня выгоняешь? — голос у него чуть сорвался.
— Я отпускаю, — поправила я. — В ту семью, которая считает меня врагом. Я не буду больше закрывать собой твои проблемы. Я буду беречь себя и ребёнка. Я не железная.
Слово «ребёнок» как будто зависло в воздухе между нами. Он опустил взгляд на мой живот, будто только сейчас вспомнил, что там кто‑то есть.
— Я всё решу, — выдавил он, но звучало это уже как привычная заученная фраза, которой он пытался успокаивать сначала себя, потом меня.
— Нет, — сказала я. — Ты будешь решать это там, с ней. Я помогать в этом больше не буду. Ни деньгами, ни расписками, ни враньём по телефону. Я даже оправдываться перед ней не собираюсь. Если хочешь вернуться — через какое‑то время, когда хотя бы станет понятно, как ты собираешься жить дальше и что для тебя значит наша семья… тогда поговорим. А сейчас — собирай вещи.
Он ходил по комнате, срывал с вешалок рубашки, бросал в сумку. Молния на сумке заедала, он злился, дёргал её. В комнате пахло его одеколоном, пылью из шкафа, моим стиральным порошком. На стене всё так же висели наши свадебные фотографии — улыбчивые, светлые. Я поймала себя на мысли, что не хочу их снимать. Пусть висят, как напоминание мне самой, что тогда я была честнее с собой. Мне тогда казалось, что вместе можно всё выдержать. Теперь я знала: вместе можно только с тем, кто идёт рядом, а не прячется за твоей спиной.
Когда он натягивал куртку, зазвенел мой телефон. На экране высветилось: «Надежда Петровна». Я взяла трубку и включила громкую связь.
— Ну что, надумала? — её голос хлынул, как кипяток. — Я уже мастера нашла, он сказал…
— Надежда Петровна, — перебила я спокойно. — Я не дам вам ни миллиона, ни ста тысяч, ни одной копейки. Денег у нас нет. А вот сына я вам сейчас отправлю. С его бумагами, с его обязанностями, со всеми последствиями. Вы же говорили, что все беды во мне. Попробуйте без меня.
Она сперва замолчала, потом взорвалась какими‑то словами, но я уже не слушала. Перевела взгляд на мужа. Он стоял в дверях, с сумкой в руке, побледневший.
— Так будет честно, — сказала я ему уже после того, как сбросила вызов. — Ты поедешь к тому человеку, который считает, что лучше знает, как тебе жить. А я наконец перестану быть между вами подушкой для ударов.
Он хотел что‑то сказать, но только тяжело вздохнул. В коридоре за дверью кто‑то прошёл, глухо бухнули шаги. Я открыла дверь. Из подъезда потянуло сыростью и чужими ужинами.
Он вышел, не обернувшись. Сумка стукнулась о перила. Я постояла, смотря, как его спина исчезает за поворотом, потом тихо прикрыла дверь.
В квартире стало непривычно тихо. Слышно было, как тикают часы на стене, как капает из крана в раковине. Запах супа выдохся, остался лёгкий аромат лавра и поджаренного лука. Я прошла в комнату, села на край дивана и снова положила ладонь на живот.
— Мы с тобой справимся, — шепнула я. — Только по‑честному. Без чужих требований и чужих игр.
Я впервые за долгое время не боялась завтрашнего дня. Он всё равно будет непростым, с бумажной волокитой, с разговорами, с объяснениями. Но в нём не будет больше этого липкого страха перед звонком свекрови и топотом неизвестных людей у порога. Я выбрала себя и того, кто шевельнулся у меня под сердцем.
А его мама получила ровно то, что просила: право считать, что только она знает, как правильно. Вместе с этим правом к ней пришли его настоящие заботы, а не придуманный миллион.
И это уже было не моей историей.