— Ну что, Егор, чуешь? — старый охотник Михалыч, щурясь, посмотрел на верхушки сосен. — Птица низко пошла. И тихо. Слишком тихо.
Егор, которого местные за глаза, а порой и в глаза называли Лешим, затянулся самокруткой и кивнул. Он стоял на крыльце своего дома, опираясь на перила, потемневшие от времени и ветров.
— Чую, Михалыч. Кости ломит. К большой пурге дело.
— К «черной», — поправил сосед, сплюнув в сугроб. — Дед мой сказывал, такая раз в десять лет приходит. Небо, глянь, какое... Будто синяк наливается. Ты бы своих городских-то предупредил. А то они музыку врубили, аж у меня на заимке слышно. Не ровен час, беды накличут. Тайга шума не любит, когда злится.
— Предупреждал, — буркнул Егор, стряхивая пепел. — Да разве они слушают? У них в телефонах жизнь, а здесь так... декорации.
— Ну, гляди, Леший. Ночь долгая будет.
Михалыч махнул рукой и побрел к своему снегоходу, а Егор остался один на один с надвигающимся мраком.
Смеркалось рано, но не так, как обычно бывает зимой. Небо не темнело постепенно, переходя от нежной лазури к глубокой синеве. Нет, оно словно наливалось тяжелым, густым свинцом, набухало, как гнойник, готовый вот-вот лопнуть. Облака опускались все ниже, давили на острые верхушки вековых кедров, обещая, что эта ночь станет испытанием для всего живого.
Егор потянул носом воздух. Мороз щипал ноздри, пробирался под воротник, но к привычному, родному запаху хвои и печного дыма примешивалось что-то еще. Едва уловимый, металлический привкус озона и страха. Запах большой беды.
— Не к добру, — прохрипел он, обращаясь к пустоте, которая сгущалась вокруг дома.
Дом его был срублен на совесть, из толстых лиственничных бревен, которые звенели от топора, как железо. Этот дом стоял здесь полвека и видел многое, но сегодня даже его стены, казалось, съежились в предчувствии удара.
Внизу, в лощине, где располагались вольеры питомника, началась непонятная суета. Обычно после сытной дневной кормежки — горячей каши с мясной обрезью — собаки спали, свернувшись плотными калачиками и прикрыв носы пушистыми хвостами. Тишина стояла такая, что слышно было, как падает снег с веток. Но сегодня псарня гудела.
Егор спустился с крыльца, хрустя снегом под тяжелыми унтами. Ему было за пятьдесят, но двигался он легко, с той экономной, тягучей пластикой таежника, который знает цену каждой калории и каждому лишнему движению. Борода его, густая и жесткая, давно поседела, превратившись в серебряную паклю, а в глубоких морщинах у глаз пряталась вековая усталость человека, привыкшего рассчитывать только на себя.
Собаки бродили по вольерам, звякая цепями. То один, то другой пес поднимал морду к свинцовому небу и издавал тягучий, тоскливый вой. Это был не боевой клич, вызывающий соперника, и не требование еды. Это была древняя песнь тревоги, сигнал, передаваемый от предка-волка: «Идет смерть. Прячьтесь».
Он подошел к крайнему, самому просторному вольеру. Там, на деревянном настиле, сидел Алтай.
Алтай был не просто собакой. Он был душой этого места, его легендой. Крупный сибирский хаски, чья густая шерсть цветом напоминала грозовую тучу перед ливнем. Но главным в нем были глаза. Разные. Один — небесно-голубой, холодный и бездонный, как лед зимнего Байкала. Другой — карий, теплый, как смола разогретой на солнце сосны.
Пес был стар. Шрамы на морде говорили о бурной молодости и драках за лидерство. Он уже два года не ходил в основной упряжке на марафонские дистанции, уступая место молодым и горячим псам, жадным до бега. Но он оставался вожаком. Не по силе мышц, а по силе духа. Авторитет его в стае был непререкаем.
— Чуешь, старик? — тихо спросил Егор, просовывая руку через решетку и трепля пса за ухом.
Алтай подошел и ткнулся мокрым, холодным носом в грубую, мозолистую ладонь хозяина. Он не скулил, как молодежь. Он стоял молча, но мышцы под его шкурой были напряжены, как стальные тросы. В его разноцветных глазах читалось понимание. Пес знал тайгу лучше, чем любую навигационную карту. Он знал, что идет «черная пурга» — буран такой чудовищной силы, который случается раз в десятилетие. Буран, стирающий границы между землей и небом, превращающий мир в белое ничто, где нет ни верха, ни низа, ни времени.
Егор вздохнул, выпрямился и посмотрел в сторону гостевого домика, стоящего метрах в пятидесяти.
Оттуда, разрезая таежную тишину, доносились звуки, абсолютно чуждые этому суровому краю: ритмичные, долбящие басы электронной музыки и громкий, неестественный, пьяный смех. Окна домика светились ярким, вызывающим желтым светом, бросая вызов надвигающейся тьме.
— Туристы... — сплюнул Егор в снег. Слово прозвучало как ругательство.
Нужда заставила. Не от хорошей жизни он пустил чужаков в свои владения. Цены на хороший корм взлетели до небес, ветеринарные препараты стали на вес золота, а старый снегоход «Буран» требовал капитального ремонта, который стоил как крыло самолета. Питомник, дело всей его жизни, тонул в долгах. Банк присылал письма одно грознее другого. Поэтому, скрепя сердце, переступив через гордость, Егор согласился на предложение своего знакомого из райцентра — принять группу «элитных» туристов из столицы. Блогеров-миллионников.
Он не понимал этих людей. Они приехали вчера на двух арендованных огромных джипах, выгрузили горы цветастых пластиковых чемоданов и тут же, даже не вдохнув морозного воздуха, уткнулись в свои светящиеся прямоугольники. Они смотрели на величественную тайгу не глазами, а через объективы камер, фильтры и экраны. Для них вековые ели были лишь фоном для «селфи», а суровый быт — «аутентичным контентом».
Среди них королевой ходила Кристина. Яркая, громкая, в дорогом, но совершенно бесполезном здесь блестящем серебристом комбинезоне, похожем на скафандр. Она командовала всеми: и своей тихой, бледной подругой Мариной, и двумя парнями, Андреем и Виталиком, которые покорно таскали за ней штативы, отражатели и сумки с косметикой.
— Егор Петрович! — кричала она ему вчера, бесцеремонно тыкая камерой в лицо. — Встаньте тут, на фоне поленницы! Сделайте суровое лицо! Нам нужен контент! Хэштег «Дикий хозяин тайги» — это зайдет! Подписчики будут визжать!
Егор терпел. Сжимал кулаки в карманах тулупа и терпел. Ради собак. Ради того, чтобы купить Алтаю дорогие хондропротекторы для больных суставов, а подрастающей смене — качественное мясо, а не пустую кашу.
Но сейчас, глядя на небо, которое уже почти коснулось земли, он понял: игры кончились. Тайга не прощает беспечности.
Егор решительно направился к гостевому домику. Ветер ударил в спину, подгоняя. Он распахнул дверь, не стучась, впуская внутрь клуб морозного пара, который тут же пополз по полу, как живое существо.
Внутри было жарко натоплено, даже душно. Пахло дорогими, сладкими духами, кальяном и глинтвейном со специями. Кристина стояла посреди комнаты, картинно отставив ножку в меховом унте, и позировала перед камерой телефона, который держал Андрей.
— И вот, мои дорогие, мы в самом сердце дикой природы! — вещала она поставленным, наигранно-восторженным голосом. — Здесь такая бешеная энергетика, вы не представляете! Мы заряжаемся силой земли! Полный релакс, дзен и... Ой!
Она увидела в экране отражение Егора, который, не разуваясь, тяжелой поступью прошел к музыкальному центру, мигающему разноцветными огнями, и резким движением выдернул шнур из розетки.
Музыка оборвалась на полуслове. Тишина навалилась на комнату внезапно и тяжело, давя на уши. Слышно стало лишь, как гудит огонь в печи и как воет ветер за окном.
— Эй! — возмутился Андрей, опустив телефон. — Мужик, ты чего? Мы вообще-то отдыхаем! У нас все оплачено, между прочим!
Егор медленно повернулся к ним. Он обвел компанию тяжелым взглядом из-под кустистых, заиндевелых бровей. В его глазах не было ни подобострастия, ни злости — только холодная уверенность человека, который знает, что будет дальше.
— Глушите балаган, — голос его звучал глухо и раскатисто, как камнепад в горном ущелье. — И печь топите нормально, а не для красоты. Дрова в сенях, я заготовил. Света скоро не будет.
— Как это не будет? — Кристина удивленно захлопала длинными накрашенными ресницами. — У вас же тут провода... И этот, как его... генератор, вы говорили, есть. Мы платили за комфорт!
— Провода оборвет, — отрезал Егор, глядя ей прямо в глаза. — Ветер такой, что сосны с корнем выворачивать будет. А генератор... Вы вчера на него сколько бензина спалили, чтобы свою музыку гонять, свет жечь во всех комнатах и телефоны заряжать?
Повисла пауза. Туристы переглянулись. Виталик виновато отвел глаза.
— Ну, мы думали... мы не знали... — начал оправдываться Андрей. — Там же была полная канистра...
— Думали они, — буркнул Егор с горечью. — В тайге думать надо до того, как делаешь. Буран идет. Черная пурга. Это вам не снежок в городском парке под латте. Это стихия. Сидите тихо, двери не открывайте, тепло берегите как зеницу ока. Если повезет — пронесет краем.
Он развернулся и вышел, хлопнув тяжелой дверью так, что с косяка посыпалась сухая штукатурка.
Кристина фыркнула, как только за ним закрылась дверь, стряхивая с себя оцепенение.
— Жути нагоняет, — сказала она пренебрежительно, возвращаясь к зеркалу и поправляя прическу. — Местный колорит, понимаете ли. Цену себе набивает. «Черная пурга»... Звучит как название модного коктейля в баре на Патриках. Виталик, налей еще глинтвейна!
Они посмеялись. Включили музыку с телефона. Но смех был недолгим.
Через час ветер перестал свистеть и начал выть. Это был звук, от которого стыла кровь в жилах — низкий, вибрирующий гул, переходящий в пронзительный визг, словно тысячи голодных духов рвались в окна, царапая когтями стекла. Стены крепкого дома задрожали. По крыше загрохотало так, будто кто-то сыпал на нее камни.
А потом свет мигнул раз. Другой. Лампочка под потолком вспыхнула прощальным ярким накалом и погасла окончательно. Тьма накрыла их мгновенно.
— Генератор! — в панике крикнул Андрей, пытаясь перекричать вой ветра за стенами. — Надо запустить генератор! Я видел инструкцию!
Он схватил куртку, натянул шапку и выскочил в тамбур. Но вернулся он буквально через минуту, белый как полотно, трясущийся.
— Там... там ничего не видно, — прошептал он, и губы его дрожали. — Вытянутой руки не видно, сплошное молоко. И дверь... ее еле удалось закрыть обратно. Ветер такой силы, что с ног сбивает, дышать нечем. Снег в рот забивается сразу.
В темноте судорожно загорелись фонарики смартфонов. Лучи света метались по стенам, выхватывая испуганные лица. Тени стали резкими, зловещими.
— А связь? — Кристина судорожно тыкала наманикюренным пальцем в экран последней модели айфона. — У меня нет палочек! Вообще! Ни LTE, ни 3G!
— Вышка, наверное, тоже того... — тихо сказала Марина, сидевшая в углу на диване, закутавшись в плед.
Марина была полной противоположностью Кристины. Тихая, скромная, с добрыми глазами. Она приехала сюда не за лайками, а просто потому, что Кристина потащила ее «развеяться» после тяжелого развода. Марина любила собак, и вчера, пока остальные пили и веселились, она долго стояла у вольера с Алтаем, разговаривая с ним через решетку, и пес слушал ее внимательно, склонив голову.
Холод начал просачиваться в дом предательски быстро. Тепло выдувало из всех щелей. Китайская электроника генератора, как и предсказывал Егор, замолчала, чихнув пару раз в темноте сарая. Бензина в запасных канистрах не было — его беспечно израсходовали на создание «атмосферы» и постоянный подогрев воды в предыдущие дни.
Ночь превратилась в бесконечный кошмар. Ветер бил в стены с такой силой, что казалось, дом — это маленький деревянный кораблик в океане шторма, который вот-вот разлетится в щепки. Бревна скрипели, жалуясь на насилие стихии.
В главном доме Егор не спал. Он сидел у печи, методично подкидывая березовые поленья, и слушал. Он слушал каждый звук снаружи, отличая треск ломающегося дерева в лесу от скрипа собственной крыши. Он думал о собаках. Вольеры были построены грамотно, с учетом розы ветров, будки утеплены толстым слоем соломы, входы завешены плотным войлоком, но сердце старого каюра все равно было не на месте. «Лишь бы крышу на псарне не сорвало, — молился он про себя. — Лишь бы не сорвало».
Ближе к утру, когда время потеряло всякий смысл, ветер немного сменил тональность, став еще более пронзительным, режущим. И вдруг в дверь Егора постучали. Не постучали даже, а поскреблись, как бездомный пес.
Егор вскочил, накинул тулуп и рванул засов.
На пороге, заметенный снегом с головы до ног, стоял Андрей. Его трясло так, что зубы выбивали чечетку. Ресницы слиплись от льда.
— Там... — выдавил он. — Марина... Ей плохо. Очень плохо. Помогите...
Егор не стал задавать глупых вопросов. Он схватил мощный аккумуляторный фонарь, натянул шапку глубже и шагнул в бурю, увлекая парня за собой. Идти до гостевого домика было всего метров тридцать-сорок, но этот путь показался вечностью. Снег не падал сверху — он летел параллельно земле сплошной, плотной стеной, больно хлестал по лицу, забивал глаза, нос, не давал вздохнуть. Приходилось идти, наклонившись почти к земле, прикрывая лицо рукавом.
В гостевом домике было холодно почти как на улице. Печь они протопили неумело, заслонку закрыли рано, испугавшись, что тепло уйдет, и теперь в холодном воздухе висел слабый, сладковатый запах угара, смешанный с едким запахом животного страха.
Марина лежала на диване, укрытая всем, что нашлось: дорогими пуховиками, пледами, коврами. Лицо ее было бледным, как бумага, с пугающей синевой вокруг губ. Она хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на лед. Рука судорожно сжимала грудь в области сердца.
— Сердце, — всхлипнула Кристина. Она сидела рядом на полу, растирая ледяные руки подруги. Тушь потекла черными ручьями по щекам. — У нее порок... Врожденный... Она таблетки забыла в сумке, а сумку мы в машине оставили... А до машины сейчас не дойти, ее занесло по крышу... И у нее приступ. Сильный. Она задыхается!
Егор подошел, посветил фонарем в лицо Марины, взял ее за запястье. Пульс был нитевидный, рваный, перебоящий. Дело дрянь. Кислородное голодание, холод, стресс — все сложилось в смертельный пасьянс.
— Лекарства есть? — жестко спросил он.
— Только аспирин и обезболивающее от головы, — заплакала Кристина, срываясь на истерику. — Нам нужно в больницу! Срочно! Вызовите вертолет! МЧС! Спасателей! Что угодно! Сделайте же что-нибудь! Вы же местный!
Егор выпрямился во весь рост, глядя на городскую девчонку сверху вниз тяжелым, отрезвляющим взглядом.
— Какое МЧС, девка? — голос его был пугающе спокойным. — Ты в окно смотрела? Там ад. Связи нет. Провода оборвало на десятки верст. До трассы сорок километров целины, которую сейчас переметает двухметровыми сугробами. Вертолет в такую погоду не взлетит — разобьется. А мой «Буран» стоит с разобранным двигателем. Вы же бензин весь пожгли на свои гирлянды.
Кристина замерла. Осознание собственной глупости, беспечности и ничтожности ударило её сильнее, чем пощечина. Вся ее напускная спесь, вся "звездность" слетела, как шелуха. Она смотрела на умирающую подругу, единственного человека, который любил ее не за деньги и подписчиков, и понимала: это конец. И виновата в этом она. Только она.
— Что же делать? — прошептала она одними губами, и в голосе её больше не было ни капли надменности. Только ужас ребенка, заблудившегося в темном лесу. — Неужели она умрет?
Егор потер переносицу грубой рукавицей. Он лихорадочно перебирал варианты. Их было немного. Точнее, всего один. Безумный, опасный, но единственный.
— На заимке у лесничего, Кузьмича, есть рация. Спутниковая, военная, на солнечных батареях. И аптечка у него серьезная, он сам сердечник со стажем, у него всегда запас сильных препаратов есть. Нитроглицерин в ампулах, стимуляторы.
— Далеко? — с надеждой вскинулась Кристина.
— Пятнадцать верст. Через перевал «Волчий клык».
— Мы дойдем? Я понесу ее! Парни помогут!
Егор горько усмехнулся в бороду.
— Пешком — нет. Замерзнете через километр, заблудитесь и ляжете. На лыжах вы не умеете, да и не пройти там сейчас на лыжах — надувы рыхлые.
— Тогда как?
— Собаки, — коротко сказал Егор, и в этом слове прозвучал приговор. — Собирайся.
— Я? — Кристина отшатнулась, прижав руки к груди.
— А кто? — рявкнул Егор. — Марина сама не доедет, она без сознания почти. Её держать надо, чтобы не выпала. Парни твои... — он кивнул на Андрея и Виталика, которые жались у остывающей печки, стараясь стать невидимыми, — ...они слабые духом, сразу видно. В истерику впадут на первом же повороте. А у тебя, я смотрю, глотка луженая, характер стервозный и злости много. Злость в тайге помогает выжить, она кровь греет. Одевайся. Самое теплое, что есть. И подругу заворачивай в одеяла, как куколку. Живо!
Егор вышел в ночь, не дожидаясь ответа.
Он вошел в псарню. Ветер здесь был тише, но тревога висела в воздухе плотным, почти осязаемым туманом. Собаки не спали. Восемь пар глаз сверкнули в свете фонаря.
— Алтай, — позвал он тихо.
Старый пес вышел из будки немедленно, словно ждал этой команды всю ночь. Он отряхнулся, и снежная пыль разлетелась серебряным облаком.
— Работа есть, брат, — сказал Егор, приседая перед псом на одно колено. — Тяжелая. Страшная. Может, последняя для нас с тобой. Но без тебя никак. Молодые собьются, испугаются ветра, запутают следы. Им вожак нужен. Настоящий. Помоги мне, старик.
Алтай смотрел на хозяина своими разноцветными глазами. Голубой глаз видел суровую реальность — бурю, смерть, холод. Карий — преданность, любовь и долг. Пес наклонился и лизнул Егора в нос шершавым горячим языком. Это было согласие. Договор, скрепленный без бумаги.
Егор начал собирать упряжку. Он действовал быстро, четко, на автоматизме. Руки помнили каждое движение. Алтая поставил во главе — лидером. За ним — пару надежных, опытных псов, Байкала и Тайгу, которые понимали команды с полуслова. В середину — «колеса», мощных, мускулистых псов, чтобы тянули основной груз. Всего восемь собак. Восемь жизней, связанных одной цепью.
Он выкатил нарты — легкие, прочные, из ясеня, связанные ремнями сыромятной кожи без единого гвоздя, чтобы играть на ухабах, а не ломаться. На дно постелил толстые оленьи шкуры.
Дверь домика открылась. Кристина, поддерживаемая парнями, вывела Марину. Блогерша выглядела нелепо, как капуста: на ней были надеты, кажется, все вещи сразу — термобелье, свитера, поверх — ее блестящий лыжный костюм. На ногах — огромные валенки Егора, которые он ей швырнул перед уходом.
— Клади её в нарты, — скомандовал Егор, перекрикивая ветер. — Укутывай с головой, только нос оставь дышать. Сама садись сзади, в ногах. Обними её крепко. Держи так, словно это твоя жизнь. Если вывалится — в такой пурге не найдем, заметет за минуту.
— А вы? — спросила Кристина, стуча зубами. Глаза её были огромными от ужаса.
— А я на полозьях. Или рядом бежать буду.
Егор проверил постромки, похлопал каждую собаку по боку, шепча имена, успокаивая. Собаки дрожали, скулили, прижимая уши, но чувствовали каменную уверенность хозяина. Они знали: если Леший запрягает в такую погоду, значит, это вопрос жизни и смерти.
— Ну, с Богом, — выдохнул Егор в морозный воздух. — Алтай, вперед! Хай!
Упряжка рванула с места, взрезая снежную пелену.
Сначала было терпимо. Они шли через лес, где старые ели своими широкими лапами немного сдерживали напор ветра. Фонарь на лбу Егора выхватывал из тьмы лишь хаотично крутящиеся снежинки и мокрые, напряженные спины собак, от которых валил пар. Нарты скрипели, подпрыгивая на корнях, скрытых под снегом.
Кристина сидела ни жива ни мертва. Она вцепилась в бесчувственное тело Марины мертвой хваткой. Её привычный мир, состоявший из глянца, презентаций, кофеен, лайков и рекламных контрактов, рассыпался в прах. Исчез. Осталась только первобытная тьма, пронизывающий холод и широкая спина незнакомого, сурового старика впереди.
Она вдруг кристально ясно поняла, насколько она была мала, ничтожна и смешна перед лицом этой древней силы природы. Её дорогой телефон, лежащий во внутреннем кармане, превратился в кусок бесполезного пластика и стекла. Её популярность, её миллионы подписчиков здесь ничего не стоили. Здесь была другая валюта: тепло, воля и верность.
— Держись! — крикнул Егор, оборачиваясь. Ветер унес его слова, но она поняла по губам.
Они выехали из леса к подножию перевала «Волчий клык». И здесь начался настоящий ад.
На открытом пространстве, где не было деревьев, ветер набрал полную, убийственную силу. Он бил наотмашь, как огромным молотом, пытаясь перевернуть легкие нарты, сбросить их в овраг. Снег здесь был не мягким — он стал жестким, колючим, как наждак, сдирающим кожу. Собаки замедлили бег. Они шли, опустив головы к самой земле, пробивая грудью наметенные барханы.
Алтай шел первым. Старый пес работал как ледокол во льдах Арктики. Он не видел дороги глазами — в этом белом месиве ничего нельзя было увидеть. Он шел по звериному чутью, по памяти лап, по запаху, который ветер приносил откуда-то из-за грани реальности. Он чувствовал под рыхлым снегом твердый наст и вел упряжку по нему, инстинктивно избегая рыхлых ям и пустот, где можно увязнуть по уши.
На середине подъема, на самом крутом участке, случилось то, чего Егор боялся больше всего.
Чудовищный порыв ветра ударил сбоку. Молодые собаки в середине упряжки испугались, запаниковали. Они шарахнулись в сторону, пытаясь уйти от ветра, сбились с ритма, перепрыгнули через центральный потяг. Ремни переплелись в мертвый узел. Нарты встали.
— Стой! — заорал Егор, всем весом вдавливая шипованный тормоз в снег.
Упряжка превратилась в скулящий, барахтающийся, грызущийся клубок тел и ремней.
Егор бросился к собакам. Ему нужно было распутать узлы немедленно, пока псы в панике не перегрызли драгоценную упряжь или не покалечили друг друга. Он сорвал толстые меховые рукавицы, бросил их в снег, чтобы пальцы могли ухватить скользкие, обледенелые кожаные ремни.
Лютый мороз тут же, как хищник, впился в его голые руки. Через минуту пальцы перестали сгибаться. Они побелели, стали деревянными, чужими.
Егор рычал от бессилия и боли, пытаясь продеть задубевший ремень в пряжку, но руки просто не слушались. Он был стар. Артрит, который он обычно игнорировал и глушил мазями, сейчас, на холоде, сковал суставы мертвой хваткой.
Кристина видела это. Сквозь забитые снегом ресницы она видела, как этот сильный, железный человек упал на колени перед собаками, как он бьет негнущимися, скрюченными пальцами по узлам, и как по его обветренному лицу текут слезы, тут же превращаясь в ледяные дорожки.
— Не могу... — донеслось сквозь ветер. — Руки...
И тогда в гламурной московской девчонке что-то переключилось. Словно лопнула глянцевая, искусственная оболочка, выпуская наружу настоящего, живого человека.
Она выпрыгнула из нарт. Снег тут же обжег лицо, ветер попытался сбить с ног, швырнуть в пропасть, но она устояла, широко расставив ноги в огромных валенках.
— Что делать?! — закричала она, падая в снег рядом с Егором.
— Узлы! — прохрипел он, дыша ей в лицо паром. — Тяни тут!
Кристина сорвала свои модные дизайнерские варежки. Её ухоженные руки с идеальным, дорогим маникюром погрузились в жесткую, мокрую, пахнущую псиной шерсть и ледяную кожу ремней.
— Тише, хорошие, тише! — закричала она, обращаясь к перепуганным, скалящим зубы псам.
Откуда-то из глубины генетической памяти всплыли слова, которые она никогда не говорила раньше. Ласковые, твердые, успокаивающие. Она не боялась, что её укусят. Она чувствовала живое, горячее тепло собачьих тел, биение их сердец, и это тепло давало ей силы.
Она дергала узлы, ломая длинные ногти под корень, сдирая нежную кожу в кровь, но не чувствуя боли. Адреналин кипел в крови.
— Давай, милый, давай, потерпи, — шептала она, распутывая удавку на шее у молодого пса, который скулил от страха и удушья.
И вдруг узел поддался. Потом второй.
Егор, дыша тяжело, с хрипом, смотрел на неё с изумлением. В свете фонаря он видел перед собой не капризную столичную «фифу», а волчицу, яростно защищающую свою стаю. Ее лицо было перекошено от напряжения, но глаза горели решимостью.
Когда все было распутано, Кристина на четвереньках подползла к Алтаю. Старый вожак стоял неподвижно, натянув центральный потяг как струну, не давая нартам скатиться назад под уклон. Он дрожал от чудовищного напряжения всех мышц.
Кристина обняла его за шею, зарылась лицом в мокрую, заснеженную шерсть.
— Выведи нас, пожалуйста, — прошептала она ему прямо в ухо. — Ты же все знаешь. Ты мудрый. Спаси Марину. Я тебя умоляю.
Алтай повернул тяжелую голову и лизнул её в щеку. В этом простом, шершавом прикосновении было больше правды, поддержки и искренности, чем во всех тысячах льстивых комментариев под её постами за всю жизнь.
— В нарты! — скомандовал Егор. Он уже с трудом натянул рукавицы, но руки все еще были как грабли.
— Нет! — крикнула Кристина, вставая. — Собакам тяжело! Подъем крутой! Я пойду пешком! Я буду толкать!
— Сдурела? Замерзнешь! Сердце не выдержит!
— Не замерзну! Я буду бежать!
И они тронулись.
Это был самый долгий, самый страшный подъем в их жизни. Последние сто метров до перевала. Егор и Кристина бежали рядом с нартами, хватаясь за дуги, толкая их в гору, проваливаясь в снег по колено, падая и вставая. Легкие горели огнем, казалось, что вдыхаешь битое стекло. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски.
Но Алтай вел. Он чувствовал, что люди помогают. Он чувствовал, что мертвый груз стал легче. И он вкладывал в каждый рывок остатки своих старых сил, хрипя и выбрасывая лапы вперед.
Кристина уже не помнила, кто она. Блогер? Звезда инстаграма? Нет. Она была просто существом, которое отчаянно хотело жить и спасти друга. Она смотрела на мелькающие перед глазами лапы Алтая и молилась всем богам, которых знала, шепча бессвязные слова.
Когда они достигли вершины перевала, ветер ударил с такой неистовой силой, что их всех прижало к земле. Но дальше был спуск.
Вниз летели как на крыльях, обгоняя ветер. Страх ушел, осталось только пьянящее, дикое чувство скорости и единения. Человек и собака стали одним целым. Единым организмом, движущимся к цели наперекор смерти.
Огонек заимки показался в тот момент, когда Кристина уже почти не чувствовала ног и готова была просто лечь в снег и уснуть. Маленькая, дрожащая желтая точка в бесконечном черном океане. Маяк надежды.
Они ввалились в дом лесника Кузьмича как снежные привидения, в клубах пара.
— Свят, свят, свят! — Кузьмич, лысый сухонький старичок, вскочил с кровати, хватаясь за двустволку на стене. — Егор? Ты? В такую погоду? Леший, ты с ума сошел?!
— Лекарства... — только и смог выдохнуть Егор, сползая по стене на пол. Ноги его не держали. — Сердце... Девчонка умирает...
Кузьмич все понял мгновенно. Лишних слов не потребовалось. Через минуту Марина уже лежала на широкой кровати, лесник, бывший военный фельдшер, колдовал над ней со шприцами, ампулами и тонометром. В печке гудело веселое, живое пламя.
Кристина сидела на полу у входа, не в силах пошевелиться. С неё текли ручьи талой воды, образуя лужу. Лицо горело. Руки её были красными, распухшими, с обломанными под корень ногтями, в ссадинах и запекшейся крови. Но она смотрела на них и вдруг слабо улыбнулась. Эти руки, привыкшие держать только бокал шампанского и телефон, только что спасли жизнь.
А потом она вспомнила.
Она встала, пошатываясь, и, не снимая мокрой куртки, полезла в свой карман. Достала помятый бутерброд с дорогой копченой колбасой, который прихватила еще вчера со стола, но так и не съела, забыв о нем.
Она вышла в темные сени, потом, толкнув дверь плечом, на улицу. Буря здесь, в низине за перевалом, была тише, но ветер еще кусался.
Собаки лежали на снегу, свернувшись плотными клубками, отдыхая. Алтай лежал отдельно, положив тяжелую голову на передние лапы. Он даже не открыл глаза, когда она вышла.
Кристина упала перед ним на колени прямо в сугроб.
— Алтай... — позвала она тихо, срывающимся голосом.
Пес открыл один глаз — голубой.
— Ешь, — она протянула ему на ладони раздавленный бутерброд. — Ешь, мой хороший. Ты герой. Ты самый лучший пес на свете. Спасибо тебе...
Алтай аккуратно, деликатно, одними губами взял угощение с её дрожащей ладони. Он проглотил его, а потом снова лизнул руку девушки, шершаво и тепло. И Кристина заплакала. Впервые за эту бесконечную ночь она позволила себе расплакаться по-настоящему, обнимая старого мокрого пса за шею. И слезы эти были слезами очищения, смывающими всю фальшь прошлой жизни.
Буря стихла только через два дня. Солнце вышло ослепительно яркое, заливая тайгу золотом. Вертолет МЧС, который вызвал по рации Кузьмич, приземлился на поляне у заимки, поднимая вихри снежной пыли. Врачи забрали Марину — ей стало лучше, кризис миновал, но требовалось обследование. Остальных туристов тоже эвакуировали.
Улетая, садясь в железное чрево вертолета, Кристина не доставала телефон. Она не снимала сторис о своем «героическом выживании». Она не делала селфи на фоне спасателей. Она подошла к Егору, стоявшему у вертолета, опираясь на палку, и молча, крепко, по-мужски пожала его грубую руку. А потом низко, в пояс, поклонилась Алтаю, который сидел рядом с хозяином.
— Я вернусь, — сказала она. Твердо. Не как пустое обещание подписчикам ради хайпа, а как клятву.
Егор лишь кивнул, щурясь от солнца.
Прошло три месяца. Тайга сбросила тяжелые снежные оковы, зазеленела, наполнилась звонким птичьим гомоном и шумом ручьев.
Егор сидел на том же крыльце, чинил старую сбрую, прошивая кожу суровой ниткой. Дела шли... да так же они шли, неважно. Долги никуда не делись, письма из банка приходили исправно, хотя на душе стало спокойнее. Он знал, что той ночью поступил правильно. Совесть его была чиста.
Вдруг у ворот, распугивая кур, затормозил незнакомый, мощный внедорожник, забрызганный грязью. Из него вышла девушка. В простых джинсах, клетчатой рубашке с закатанными рукавами, без грамма макияжа, с коротко остриженными, аккуратными ногтями. Ветер трепал её волосы. Егор прищурился и не сразу узнал её.
— Здравствуй, Леший, — улыбнулась Кристина. Улыбка у нее была другая — простая, открытая.
Она подошла и открыла багажник машины. Он был доверху забит мешками с собачьим кормом. Самым лучшим, премиальным, о котором Егор мог только мечтать. Рядом стояли коробки с дорогими импортными лекарствами, витаминами. Висела новая, яркая амуниция.
— Это... что? — опешил Егор, откладывая шило.
— Это от нас, — просто сказала она. — Я рассказала историю. Всю правду. Не про себя, какая я молодец. Про Алтая. Про тебя. Про настоящую тайгу. Люди собрали. Подписчики. Тут хватит, чтобы закрыть все твои долги, Егор Петрович. И кредит, и проценты. И еще на новый снегоход останется, японский.
Егор стоял, не зная, что сказать. Слов не было. Тяжелый, горячий ком подступил к горлу, мешая дышать.
— А еще... — Кристина замялась, опустила глаза, и на щеках её, впервые на памяти Егора, выступил живой румянец смущения. — Марина... Она ведь ветеринар по образованию. Красный диплом. Она просто не работала по специальности, боялась ответственности, в офисе сидела. А после той ночи... В общем, она хочет приехать. Работать у вас. Помогать с собаками. Если вы не против, конечно. Ей здесь понравилось. По-настоящему. Душой прикипела.
Дверь пассажирского сиденья открылась, и из машины вышла Марина. Она выглядела здоровой, порозовевшей. Она застенчиво улыбнулась и помахала рукой.
Егор перевел взгляд на Алтая, который лежал у крыльца и лениво щурился на теплом весеннем солнце.
— Видал, Алтай? — тихо сказал Егор, и голос его дрогнул, дав петуха. — Оказывается, и в людях еще искра божья есть, ежели с них шелуху-то наносную сбить. Ты уж прости нас, дураков, старик.
Пес глубоко вздохнул, положил тяжелую голову на лапы и прикрыл глаза. Ему снилась бескрайняя, снежная, но уже не страшная дорога, по которой он бежит, снова молодой и сильный, а рядом — люди, которых он любит и которые любят его.
Егор посмотрел на девушек, на оживающую тайгу, на своих собак, которые начали просыпаться и потягиваться. Впервые за многие годы то ледяное одиночество, которое он носил на плечах как броню, дало трещину. И через эту трещину внутрь хлынул теплый, живой свет. Он понял, что теперь все будет хорошо. У него есть стая. Настоящая.
В этот момент солнце окончательно вышло из-за туч, заливая мир расплавленным золотом, и разноцветные глаза старого пса отразили это сияние, в котором больше не было холода.