Кремень зажигалки скрежетал впустую — палец срывался, не в силах высечь искру. Лену била крупная дрожь, и от каждого неудачного щелчка внутри нарастала волна глухого раздражения. Она зажмурилась, пытаясь усмирить дыхание, и сделала ещё одну попытку.
Наконец, огонек, слабый и неуверенный, лизнул кончик сигареты. Женщина жадно втянула в себя дым, надеясь, что никотин хоть немного притупит панику, но алкоголь в крови лишь усиливал тревогу, превращая её в липкий, холодный ужас.
Облегчения не было. Наоборот, предчувствие беды сжимало грудь стальным обручем. Лена подошла к окну, чуть отодвинув плотную ткань шторы. Улица тонула в синих сумерках. Двор казался вымершим и обманчиво тихим, но Лена не верила этому спокойствию. Она знала: за ней придут. Те, кто не прощает и всегда появляются вовремя.
— Мам... — робкий шепот за спиной заставил её подпрыгнуть.
Лена развернулась, готовая сорваться на крик.
— Опять ты? Я же просила не высовываться из комнаты! — в голосе звенели истеричные нотки.
Танечка замерла в дверном проеме, переминаясь с ноги на ногу. Она выглядела как напуганный зверек, боящийся сделать лишнее движение. Девочка давно выучила горький урок: любое слово может стать искрой, от которой вспыхнет мамин гнев.
— Я просто... кушать очень хочется, — выдохнула она, инстинктивно вжав голову в плечи, ожидая крика.
Но взрыва не последовало. Лена шумно выпустила дым через ноздри, смерила дочь усталым взглядом и махнула рукой:
— Идем.
На кухне царило запустение. Женщина принялась греметь пустой посудой, создавая видимость бурной деятельности, хотя готовить было не из чего — кастрюли давно стояли сухими. Дверца холодильника жалобно скрипнула, открывая вид на пустые полки.
— Молоко есть. И булка с маслом, — бросила она сухо, не глядя на ребенка. — Будешь?
Таня поспешно закивала и забралась на стул. Глаза её загорелись: хлеб с маслом казался настоящим пиршеством. Она умела готовить сама, но лишний раз подходить к плите боялась, да и продукты в доме стали редкостью.
Лена небрежно отрезала ломоть хлеба, кое-как намазала его маслом и плеснула в чашку остатки молока. Поставив еду перед дочерью, она тут же вернулась к окну, закуривая новую сигарету.
Молоко оказалось подкисшим, но Таня даже не поморщилась. Она пила его маленькими глотками, понимая: лучше так, чем голодать. Жаловаться было опасно. Стараясь не шуметь, девочка жевала хлеб, боясь, что даже звук крошек может нарушить хрупкое перемирие. Со вчерашнего дня у неё маковой росинки во рту не было, и сейчас каждый кусочек казался ей маленьким сокровищем.
Она ела и вспоминала. В голове всплывали картинки из другой жизни, где всё было иначе. Там, в прошлом, они были счастливой семьей. Мама тогда улыбалась, заплетала ей косички и пахла не табаком, а сладкими духами. Они гуляли в парке, держась за руки. А папа...
Папа часто уезжал, но его возвращения всегда были праздником. Он привозил нарядные платья и красивых кукол, и Таня чувствовала себя самой любимой принцессой на свете.
Счастливая жизнь рассыпалась в прах незаметно, и Таня даже не могла вспомнить, когда именно начался этот кошмар. Просто в один момент из дома исчезли яркие игрушки и мамины улыбки. На смену нарядам и помаде пришли застиранные халаты и едкий запах табака. Они сменили квартиру, садик остался в прошлом, а тишину вечеров теперь всё чаще разрывали крики и звон бьющегося стекла.
Как-то раз Таня наступила босой пяткой на осколок тарелки — след очередного скандала. Было больно и страшно, но вместо утешения она получила лишь окрик: «Где твои тапки?!». А следом гнев матери обрушился на отца. Тот к тому времени уже променял работу на бутылку. Финал был предсказуем: однажды за ним приехали и увезли в наручниках.
После ареста отца в квартире стали появляться чужаки. Таня во время их визитов старалась стать невидимкой, забиваясь в угол своей комнаты. Но настоящий ужас наступал, когда дверь за гостями закрывалась. Лена, пытаясь заглушить страх алкоголем, вымещала злобу на ребенке.
— Ты мне всю жизнь сломала! — кричала она, глядя на дочь мутными глазами. — Если бы не пузо, я бы за этого неудачника ни за что не пошла! У меня были такие варианты, такие мужчины... А я, идиотка...
Она то плакала, то переходила на визг, хватала Таню за плечи и трясла, словно куклу:
— Заруби себе на носу: любви нет! Это всё сказки для дур! Слышишь меня?
Таня покорно кивала головой. Она соглашалась со всем, лишь бы мама замолчала.
Сегодня девочка знала наверняка: они придут снова. У этих людей был свой график, и они никогда его не нарушали. Таня слизывала с пальца масляные крошки, когда резкий звонок в дверь разрезал тишину кухни. Лена застыла, словно мышь, почуявшая кота.
— Ни звука, — шикнула она, побелев от ужаса.
Сжав волю в кулак, женщина на ватных ногах побрела в прихожую. Пытаться делать вид, что никого нет дома, было глупо. Она помнила печальный опыт мужа: выбитые замки и развороченный косяк на прошлой квартире быстро отучили их играть в прятки. Лена приблизилась к двери и прильнула к глазку.
По ту сторону, искаженное выпуклой линзой, на неё смотрело смуглое лицо с наглой ухмылкой. Черные глаза, казалось, видели её насквозь даже через металл. Гость, будто зная, что за ним наблюдают, приветливо помахал рукой.
— Ну, привет, хозяйка! — голос звучал глухо, но насмешливо. — Гостей встречать будем?
Щелчок замка прозвучал как приговор. Не успела Лена убрать руку, как дверь с силой распахнулась, едва не сбив её с ног. В тесный коридор, мгновенно заполнив собой всё пространство и вытеснив воздух, шагнули двое. Они по-хозяйски огляделись, словно оценивали, чем ещё можно поживиться в этой квартире.
— Зачем вы опять здесь? Это бессмысленно, — голос Лены дрожал и срывался. Павла посадили, всё имущество арестовано. Приставы выгребли всё подчистую, чтобы расплатиться с официальными долгами. Я пуста. Это его ошибки, я даже не знала, в какую яму он нас тащит...
Черноволосый визитер цокнул языком и покачал головой с наигранной печалью:
— Ай-яй-яй, как нехорошо. А где же супружеская верность? В ЗАГСе, помнится, говорят: «И в горе, и в радости». Когда муж деньги мешками носил, ты не жаловалась, а теперь в сторону? Нет, милая, так дела не делаются. Долг теперь на тебе, и с этого крючка тебе не сорваться.
Он сверлил её тяжелым взглядом, от которого Лене хотелось провалиться сквозь землю. Она понимала: эти люди не отступят. Павел, её муж, оказался не просто банкротом, а фатальным идиотом. Он занял огромные суммы у серьезного криминала, пожил на широкую ногу, а когда пирамида лжи рухнула, решил спрятаться в тюрьме. Думал, что за решеткой его не достанут, а семью не тронут. Ошибся.
Они находили её везде. Угрозы сменялись визитами. Лена пыталась искать защиты у закона, но в полиции лишь разводили руками.
«Доказательств прямых угроз нет, разбирайтесь сами», — равнодушно бросали следователи.
У этих бандитов везде были свои глаза и уши. Даже побег не удался — с маленьким ребенком на руках далеко не убежишь, когда тебя пасут.
— Ну что, Лена, — прервал тишину Степан, тот, что был с черными волосами. — Два месяца прошло. Где нал? Кредиты, займы, помощь родни? Неужели за такой срок нельзя было найти выход?
Лена судорожно сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Она пыталась. Унижалась в банках, звонила старым знакомым, даже пробовала связаться с родителями. Но для банков она была безработной женой зэка, а родня и друзья отвернулись от неё еще в те времена, когда она выбрала «красивую жизнь» с Павлом.
— Дайте еще немного времени, я соберу, клянусь... — прошептала она, опуская глаза.
— Время — деньги, а у тебя нет ни того, ни другого, — жестко оборвал её Степан. — Мы к тебе по-хорошему, а ты не понимаешь. Терпение у нас кончилось.
Бандиты переглянулись, и от этого молчаливого обмена взглядами по спине Лены пробежал могильный холод. Она попятилась, инстинктивно ища путь к отступлению, хотя бежать было некуда. Второй гость, лысый, с блестящим, словно отполированным черепом, сделал шаг вперед.
— Сегодня мы пустыми не уйдем, — прохрипел он, плотоядно усмехаясь. — Расклад простой: или деньги на бочку, или едешь с нами. У Шефа в «сауне» как раз дефицит кадров. Отработаешь долг. Работа, конечно, на износ, но тебе может и понравиться.
Его рот искривился в жутковатой улыбке: крупные, прокуренные зубы обнажились, а левый глаз дерзко подмигнул. Лену передернуло от отвращения.
— Я всё достану! Клянусь, дайте срок! — взвизгнула она, срываясь на фальцет.
— Кредит доверия исчерпан, — жестко обрубил Степан. — Сейчас мы уйдем, а ты завтра же сбежишь в другой город. Хватит в кошки-мышки играть. Собирайся.
Внезапный скрип половицы заставил всех обернуться. В коридоре, вжимаясь в стену, стояла Таня. Она хотела незаметно прошмыгнуть в свою комнату, но застыла под прицелом трех пар глаз.
В душе Лены поднялась мутная волна. Это была смесь животного страха, бессилия и глухой злобы на то, что дочь стала свидетелем её унижения. Мысль, мелькнувшая в голове, была безумной, но она ухватилась за неё, как утопающий за соломинку.
— Возьмите её, — выпалила она, сама пугаясь своих слов. — Оставьте девочку в залог. Я всё верну, за неделю управлюсь. Родители ради внучки дачу продадут, они её обожают. Как только деньги будут у меня — я её заберу.
Степан недовольно поморщился, идея с ребенком ему явно не нравилась. Зато Лысый оживился моментально.
— А это дело, — прогудел он, разглядывая ребенка как товар на витрине. — Ну что, мелочь, прокатишься с дядями?
Таня вжалась в стену, едва шевеля побелевшими губами:
— Я не мелочь...
— Какая досада, — хмыкнул бандит и снова перевел тяжелый взгляд на мать. — Ты хоть понимаешь, на что подписываешься? Мы тут не детский сад разводим. Если кинешь нас — мы её продадим. Целиком или по запчастям, доноры нынче в цене. Понимаешь?
Лена не ответила. Она обхватила себя руками, словно пытаясь унять дрожь, и отвела глаза. Смотреть на дочь она не могла.
— Деньги будут, — глухо, словно в бреду, повторила она. — Забирайте.
Мир для Тани рухнул в одно мгновение. Она не могла осознать, почему мама отдаёт её этим страшным людям, почему отворачивается к стене и молчит, пока дочь захлебывается слезами и зовет её. Истерика не прекратилась даже тогда, когда сильные руки оторвали её от пола и засунули на заднее сиденье огромной черной машины. Лысый занял водительское место, а черноволосый сел рядом с девочкой.
Мотор зарычал, автомобиль тронулся, унося Таню прочь от дома. Черноволосый вдруг толкнул водителя в плечо:
— Игорь, дай салфетки из бардачка. Девчонка вся в соплях.
Тот недовольно буркнул, но пачку перебросил назад. Мужчина достал влажную салфетку и, на удивление аккуратно, вытер заплаканное лицо ребенка.
— Ну всё, всё, хватит сырость разводить, — проворчал он, помогая ей высморкаться. — Скоро вернешься к мамке, ничего с тобой не случится. Слово даю.
Игорь глянул в зеркало заднего вида и ехидно оскалился:
— Степа, ты никак в няньки записался? Смотреть противно, столько нежности.
— Заткнись и печку включи, — огрызнулся Степан. — В салоне дубак, как в морге.
Игорь крутанул ручку климат-контроля. Теплый воздух потеку по салону, тихо забормотало радио, и монотонное движение по вечернему городу начало убаюкивать. Измученная страхом и слезами, Таня затихла и провалилась в тяжелый сон.
Очнулась она, когда машина уже стояла. Первым, кого она увидела, был тот же черноволосый. Несмотря на грубость, он почему-то не вызывал у неё такого ужаса, как второй. В его глазах не было той ледяной пустоты.
— Проснулась? Вылезай, — сказал он, открывая дверь и протягивая ей ладонь. — Пока поживешь у меня.
Таня покорно выбралась из салона и, стараясь не отставать ни на шаг, поспешила за своим спутником. Подъезд встретил их запахом сырой штукатурки и жареного лука. Стены здесь давно потеряли свой цвет, а вдоль лестничных пролетов тянулись старые, многократно перекрашенные трубы.
Едва они ступили на площадку первого этажа, как скрипнула соседская дверь. На пороге появилась сгорбленная старушка в уютных войлочных тапках.
— Степушка! — всплеснула она руками, расплываясь в улыбке. — Давненько тебя не видно было. Ты бы хоть на чай заглянул, у меня пирожки с капустой стынут.
— Дела, баб Дусь, всё дела, — отозвался он тепло, незаметно прикрывая собой девочку от любопытного взгляда. — Вот, гостей принимаю. Племянница погостить приехала.
Старушка с любопытством вытянула шею, разглядывая ребенка:
— Ой, какая лапочка! Как звать-то тебя, ангел?
— Таня... — еле слышно выдохнула девочка.
Только когда замок его квартиры щелкнул, отрезая их от внешнего мира, Степан позволил себе расслабить плечи. Лишние глаза ему сейчас были ни к чему.
Жилище его напоминало келью монаха, а не квартиру бандита. Потертый диван, простой стол, полка с книгами да ковер, видевший лучшие времена. Чисто, пусто и тихо.
При этом бедным Степан не был — платили за «решение вопросов» щедро. Просто тратить эти деньги ему было не на кого и незачем. Его напарник, Игорь, спускал всё на кабаки и девиц, а Степана за глаза называли скрягой. Пусть. Им не понять, что деньги теряют смысл, когда внутри выжженная напалмом пустыня.
Пять лет назад у него была другая жизнь.
Служба в спецназе, любимая жена, сын, планы построить дом.
Всё перечеркнул один вечер и пьяный депутат, вылетевший на джипе на «зебру».
Сын и жена погибли мгновенно.
Суд тогда решил, что «состава преступления нет», несчастный случай. Степан ждать высшей справедливости не стал — пришел к виновнику сам. Депутат выжил, но остался инвалидом, а Степан отправился в колонию.
Он вышел по УДО — помогли боевые друзья, но возвращаться было некуда. Погоны сорваны, семья в могиле. Он начал топить горе в водке, пока бывший сослуживец буквально за шкирку не вытащил его со дна, предложив работу. Грязную, жесткую — выбивать долги. Степан согласился. Ему было плевать, что делать, лишь бы не думать.
А теперь он стоял посреди своей пустой комнаты, глядя на чужого ребенка, и чувствовал себя невероятно глупо.
Таня застыла у двери, боясь сделать лишнее движение.
Степан тяжело вздохнул.
— Ну что стоишь? Проходи, — он попытался улыбнуться, чтобы не пугать её еще больше. — Зови меня дядя Степа. Раздевайся. Хором у меня нет, но переночевать место найдется. Есть хочешь?
Девочка молча, но поспешно кивнула.
Так, посмотрим... Вроде макароны с курицей оставались. Еще пельмени есть, если ледником не поросли. О, точно! Колбаса докторская. Будешь?
— Колбасу... буду...
При упоминании еды в глазах Тани загорелся огонек жизни. Она тут же принялась возиться с молнией на куртке.
Степан хмыкнул, глядя на эту метаморфозу.
— Дети... — пробурчал он. — Пять минут назад рыдала, а за бутерброд с колбасой готова душу продать.
А ведь он еще не сказал ей про главный козырь — шоколадное эскимо в морозилке.
Пока Таня, забыв про страх, уплетала ужин, Степан пил пустой чай и мрачно размышлял. Из головы не шла её мать. То, с какой легкостью, с каким животным страхом за собственную шкуру она отдала дочь.
Степан посмотрел на жующего ребенка, и в груди кольнуло. Самое паршивое в этой истории было то, что угрозы Игоря были пустышкой. Никто бы не тронул ни бабу, ни девчонку.
Они просто пугали, "брали на понт".
Убивать или калечить детей — это не их профиль. Да и никакой "сауны" у их шефа не было... Но мать этого не знала. И все предала...
Девочка, конечно, ничего этого не понимала. В её детском мире не укладывалось в голове, что родная мать, словно кукушка, вытолкнула птенца из гнезда, спасая собственную шкуру. Для неё этот мрачный мужчина был источником угрозы, а мама — жертвой.
— Зачем вы так с ней? — вдруг спросила Таня, перестав жевать. В её голосе звучал не столько страх, сколько детский, наивный вызов. — Мама вас боится.
Степан не поднимал глаз от своей тарелки, методично работая вилкой.
— Твоя мама взяла чужое, — ровно ответил он. — А правила простые: взял — верни. Если не отдаешь, значит, ты вор. А воров никто не любит, верно?
Он почувствовал на себе её тяжелый взгляд и, желая прервать этот разговор, буркнул:
— Всё, хватит болтать. Ешь давай, остынет.
Внутри у него всё протестовало. Нахождение ребенка в этой квартире жгло старые раны, словно кто-то ковырял в них ржавым гвоздем. Ему было физически больно видеть детские вещи, слышать тонкий голосок. Но деваться было некуда. Отдать девчонку Игорю? Тот забудет её в первом же баре или проиграет в карты. Шефу? Для того люди — лишь расходный материал. Приходилось терпеть.
После ужина он включил телевизор, надеясь, что экран отвлечет гостью. Попали на какой-то цветастый мультфильм. Таня, быстро освоившись, похлопала ладошкой по дивану рядом с собой:
— Садись, дядя Степ. Вместе смотреть будем.
Степан хотел было возразить, уйти курить на балкон, но почему-то послушно опустился рядом. Следующий час прошел странно: на экране мелькали звери, попадающие в нелепые передряги, а рядом заливисто смеялась девочка. Этот смех, звонкий и живой, странным образом согревал холодные стены его берлоги. Когда глаза Тани начали слипаться, он уложил её на диван, накрыл пледом, а сам бросил на пол старый матрас.
Пробуждение было резким.
В нос ударил отчетливый запах гари и чего-то еще. Спросонья мозг выдал сигнал тревоги: пожар! Степан подскочил, сердце бешено колотилось о ребра. Но дыма не было, а запах оказался... аппетитным?
Он, пошатываясь, побрел на кухню. Картина, открывшаяся ему, заставила замереть в дверях. Таня, взгромоздившись на табуретку, чтобы доставать до плиты, с деловым видом орудовала лопаткой. На сковородке шкварчало что-то желто-белое.
— Это что за самодеятельность? — хрипло спросил он, протирая глаза.
Девочка обернулась, сияя, как начищенный пятак:
— Завтрак готовлю! Яйчницу. Я еще кашу умею, если крупа есть, и горячие бутерброды, если сыр найдется.
Степан ошалело моргнул, глядя на маленькую хозяйку, которая едва возвышалась над столешницей.
— Ну ты даешь... — выдохнул он. — Тебе лет-то сколько, повар?
— Семь! — гордо отрапортовала Таня, переворачивая содержимое сковороды.
Степан с сомнением покачал головой. На вид ей и пяти нельзя было дать — маленькая, щуплая. Однако в её движениях не было ни грамма испуга, она даже тихонько напевала что-то себе под нос. Мужчина шагнул к плите и аккуратно, но настойчиво отстранил её от огня.
— Так, хозяйка, тормози. Спички, ножи и газ — это не игрушки. Я сам дожарю, а ты займись сервировкой. Тарелки, вилки — организуй нам поляну.
Таня с радостной готовностью кинулась выполнять поручение. Она раскладывала приборы с такой торжественностью, будто готовилась к приему королевской делегации, а не завтраку с бандитом на старой кухне.
Когда они уселись за стол, Степан некоторое время молча жевал, наблюдая за гостьей, а потом всё же спросил:
— Слушай... А тебе вообще не страшно? Я ведь чужой дядька, злой и страшный.
Таня удивленно округлила глаза, проглотила кусок и пожала плечами:
— А надо бояться? Ты же меня кормишь.
Степан поперхнулся чаем.
— Логично, — пробормотал он.
— У тебя очень вкусно, — продолжила она, наворачивая еду. — Я люблю макароны, особенно с сыром, когда он тянется. Давно не ела таких.
— А мама что, не готовит? — осторожно уточнил он.
Личико девочки мгновенно погасло, словно кто-то выключил свет. Она уставилась в тарелку, гоняя вилкой кусочек хлеба.
— Ей некогда. Она вообще на кухню редко заходит. Только курит и кричит, если я прошу кушать. Говорит, чтобы я не мешала.
Внутри у Степана что-то оборвалось. Вилка застыла на полпути ко рту. Аппетит пропал мгновенно, сменившись тяжелым, вязким чувством где-то под ребрами. Он резко встал из-за стола, схватил телефон и набрал напарника.
— Да? — раздался в трубке сонный и недовольный голос Игоря.
— Проснись и пой, — мрачно бросил Степан. — Надо проверить квартиру Лены. Чую, кинули нас, причем жестко.
— Да ладно тебе, не могла же она бросить мелкую у двух головорезов, — лениво отозвался тот.
— Проверь. Я пока с девчонкой посижу.
Время тянулось медленно. Ближе к обеду они с Таней варили рис, и Степан снова поймал себя на тяжелых мыслях. Как можно так поступить с собственным ребенком? Он бы полжизни отдал, лишь бы хоть на минуту увидеть своего погибшего сына, просто обнять его. А эта женщина имела живое сокровище и вышвырнула его, как мусор.
Звонок Игоря прозвучал как выстрел.
— Ты был прав, — голос напарника звенел от злости. — Хата пустая. Соседи говорят, она ещё вчера с чемоданами свалила. Пробил у спецов. Стерва где-то нашла деньги. Билет в один конец, за кордон. Хозяин квартиры уже замки меняет. Понимаешь расклад? Она скинула балласт и сделала ноги.
Степан окаменел. Он медленно повернул голову. Таня лежала на ковре, болтая ногами в воздухе, и что-то усердно чертила на листке бумаги.
— И что с девчонкой? — хрипло спросил он.
— Да высади её где-нибудь в её районе, — равнодушно посоветовал Игорь. — Пусть менты подберут или добрые люди. В детдом сдадут. Нам-то она зачем? Мы мамашу искать будем или мужа прессовать, а с прицепом возиться не резон.
Степан сбросил вызов и в бешенстве потер лицо ладонью. Таня, заметив, что он закончил разговор, вскочила и подбежала к нему, сияя от гордости.
— Смотри! Это ты! — она сунула ему под нос рисунок.
На бумаге красовался неуклюжий, но старательно разрисованный гигант.
— Похож... — выдавил Степан, чувствуя, как горло перехватывает спазм.
Девочка расцвела в улыбке и убежала рисовать дальше. А Степан понял: ни на какую улицу он её не выгонит.
Вечером вместо того, чтобы избавиться от «проблемы», он пошел в магазин, накупил продуктов и наварил целую кастрюлю её любимых макарон, не пожалев сыра. Глядя, как Таня уплетает ужин, он чувствовал странное тепло, давно забытое и похороненное под руинами прошлой жизни.
На следующий день он снова не смог открыть дверь и сказать ей «уходи». Каждый раз, вспоминая предательство её матери, он ощущал лишь глухую ярость и жалость к этому маленькому брошенному человеку.
Возвращаясь с очередного «дела», он привычно зашел в супермаркет, но на выходе вдруг отсановился у витрины с детскими товарами. Он осознал, что в его пустой холостяцкой берлоге ребенку совершенно нечем заняться. Поддавшись внезапному порыву, суровый мужчина с тяжелым взглядом шагнул в яркий мир плюша и пластика.
Он долго бродил между полками, чувствуя себя слоном в посудной лавке. В итоге на кассу легла гора сокровищ: нарядная кукла с длинными ресницами, огромный плюшевый медведь, набор фломастеров с блестками, раскраски и баночки с мыльными пузырями.
Когда он вывалил перед девочкой гору ярких коробок, Таня на секунду онемела, а потом с восторженным визгом бросилась ему на шею. Её маленькие ручки крепко обвили его мощную шею, и она прижалась к нему всем телом.
— Спасибо! Ты самый лучший, самый настоящий волшебник! — щебетала она, сияя от счастья.
Степан почувствовал, как предательски защипало в глазах. Этот неожиданный порыв нежности растопил последние льдинки в его сердце. С появлением Тани его жизнь, похожая на черно-белое кино, вдруг обрела цвет. Он ловил себя на том, что стал чаще улыбаться, а мрачная тишина квартиры сменилась уютным шумом.
На следующий день, вернувшись со смены, он не узнал свое жилище. Пока его не было, Таня решила навести порядок и протерла пыль во всех углах. В руках она держала небольшую фотографию в рамке, которую нашла на полке.
— Дядя Степ, а это кто? — спросила она, разглядывая снимок.
Степан замер. Он взял фото, с которого на него смотрел улыбающийся мальчишка, и глухо ответил:
— Это Коля. Мой сын.
— А он придет с нами играть? — с надеждой уточнила девочка.
— Нет, малыш, — он покачал головой, с трудом подбирая слова. — Коля теперь высоко-высоко. Там же, где и его мама. На небе.
Таня нахмурила лобик, обдумывая услышанное, а потом тихо, с совсем недетской серьезностью произнесла:
— Значит, моя мама тоже больше не придет?
Степан промолчал, не в силах соврать. Розыски, затеянные через знакомых, подтвердили худшее: следы Лены затерялись где-то на пляжах Таиланда. Она исчезла, словно её и не было, вычеркнув дочь из своей жизни.
К концу недели Степан принял решение. Пути назад не было.
Он сел в машину и направился в исправительную колонию.
Ему нужен был Павел.
Деньги и авторитет его нанимателя открывали многие двери, поэтому встреча состоялась быстро и без лишних свидетелей.
Увидев Степана, Павел заметно напрягся и вжался в стул, но Степан сразу перешел к делу:
— Слушай внимательно. Я закрываю все твои долги. Полностью. Но у меня есть условие: ты подписываешь отказ от дочери. Я удочерю Таню.
В глазах Павла вспыхнула искра жадности, тут же сменившаяся подозрением:
— В чем подвох? Зачем тебе это?
— Никаких подвохов. Только справедливость, — жестко отрезал Степан. — Ты выйдешь чистым перед кредиторами, сможешь начать жизнь заново. А девочке нужна семья, дом и нормальное детство. Ты ей этого дать не сможешь.
— А Ленка? — голос Павла дрогнул. — Она... она что, не объявилась?
— Забудь про неё. Она сбежала за границу. Пойми, я не враг твоей дочери. Со мной ей будет лучше, я слово даю. Если в тебе осталось хоть что-то человеческое, подпиши. Иначе я просто сдам её в детский дом, а твои долги никуда не денутся...
Павел побледнел. Несколько долгих минут он сидел неподвижно, глядя в стол. Затем, трясущейся рукой потянулся к ручке и размашисто расписался на бланке.
Степан выдохнул. Камень, давивший на грудь последние дни, наконец-то упал.
В этот момент Степан осознал истинную ценность своих «кровавых» накоплений. Все эти годы он откладывал деньги не для себя, не на старость или дорогие игрушки. Оказалось, он копил на чужое счастье. Это была плата за возможность подарить детство маленькому человечку и хоть немного искупить вину перед собственным сыном, которого он не уберег.
Чтобы уладить все юридические формальности и заставить систему работать быстрее, пришлось раздавать взятки. Но Степан не торговался. У всего есть цена, и за новую жизнь он был готов заплатить любую.
Сделка состоялась. Степан прошел через бюрократический ад, щедро смазывая скрипучие колеса государственной машины «благодарностями». Сбережения, которые он собирал пять лет, работая на вне закона, растаяли как дым. Но взамен он получил нечто куда более ценное — документы об удочерении.
С теневым бизнесом Степан порвал в тот же месяц. Он понимал: у Тани должен быть отец, за которого не стыдно, отец, который возвращается домой без запаха пороха и крови. Старые связи помогли устроиться начальником службы безопасности к крупному предпринимателю. Зарплата там была скромнее, чем у «коллектора», но эти деньги были чистыми. Степан вдруг почувствовал, что жизнь не закончилась на той страшной аварии. Она продолжалась.
Вскоре в их маленькой семье случилось пополнение. На новой работе Степан познакомился с Машей — тихой, улыбчивой женщиной, которая сумела разглядеть за суровой внешностью его доброе сердце. Через пять месяцев она перевезла к ним свои вещи, и квартира окончательно наполнилась уютом.
В первый класс Таню провожали уже втроем. Теперь она знала, что её любят. А для счастья ребенку больше ничего и не нужно.