— Ты чек мне покажи. Ты мне, ирод, бумагу покажи, где цена написана!
У меня руки тряслись так, что я не могла попасть ключом в замочную скважину калитки. А Степан стоял рядом с этим… чудовищем. Сиял, как начищенный самовар, и гладил бежевый, местами вспученный краской бок машины.
— Анюта, ну чего ты кипятишься? — бубнил он, улыбаясь той самой виноватой улыбкой, которую я тридцать пять лет терпела. — Ты посмотри, какой металл! Это ж броня! Танк! Сейчас таких не делают, сейчас всё из фольги, пальцем ткни — помнется. А это — «Победа»! Символ!
Я распахнула калитку, но заходить во двор не стала. Я смотрела на это бежевое недоразумение, занимавшее почти весь въезд перед гаражом. Оно пахло бензином так, что у меня мгновенно запершило в горле. Старая, горбатая, с какими-то нелепыми круглыми фарами, смотрящими на меня с укоризной.
— Степа, — сказала я тихо, потому что кричать сил уже не было. — Мы пять лет копили. Пять лет. Я на пальто зимнем экономила, в старом пуховике ходила, пока пух не полез. Ты курить бросил, чтобы деньги откладывать. Мы же договорились: берем «Дастер» или «Логан». Чтобы кондиционер. Чтобы багажник для рассады. Чтобы я села и поехала, как белый человек, а не как селедка в бочке!
— Ну так и поедешь! — Степан хлопнул ладонью по капоту. Звук получился глухой, тяжелый. — Тут диваны, во! Пружинные! Мягкие, как дома. Едешь и плывешь. А внимание какое на дороге, Ань! Все оборачиваются, сигналят, пальцы вверх показывают. Уважение!
— Уважение? — я почувствовала, как к горлу подступает ком. — А миллион наш где, Степа?
Он замялся. Почесал затылок, сдвинул кепку на лоб.
— Ну… Вложил. Это инвестиция, Аня. Она с годами только дороже будет. Я её подшаманю, хром натру…
— Миллион? — переспросила я, чувствуя, как холодеют ноги. — Ты отдал наш миллион сто тысяч за эту груду металлолома 1950-го года?
— Пятьдесят четвёртого, — поправил он важно. — И не металлолом, а раритет. Да, миллион. Продавец, хороший мужик, скинул полтинник даже. Говорит, от сердца отрывает.
Я опустилась на лавочку у ворот. Ноги не держали. Перед глазами поплыли картинки последних лет.
Вот мы стоим на остановке в пятницу вечером. Жара плюс тридцать. Автобус 114-го маршрута набивается дачниками так, что окна запотевают мгновенно. Меня вдавливают в поручень чьим-то рюкзаком, пахнет потом, перегаром и валерьянкой. У Степана спина больная, он морщится, но молчит, держит мои сумки.
Вот мы зимой сидим на кухне, едим пустую гречку с котлетой, потому что «надо подкопить, Ань, весной цены на машины подскочат».
Мы же мечтали, каталоги листали. Я мечтала: нажму кнопочку — прохлада. Нажму другую — музыка играет тихонько. Амортизаторы ямы глотают, спина не болит.
А теперь у меня во дворе стоит «Победа». Без кондиционера. Без гидроусилителя. Жрущая бензин ведрами. И требующая ремонта каждый день.
— Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — спросила я, глядя в землю. — Нам на дачу завтра. Рассада на окнах переросла, ящики стоят штабелями. Ты как их повезешь? В этот «раритет» они влезут? А если мы закипим посреди трассы? Ты её толкать будешь? Со своей грыжей?
— Не каркай! — обиделся Степан. — Движок, зверь. Ну, карбюратор надо глянуть, конечно, чихает немного… Но я же рукастый! Я в молодости «Москвич» с закрытыми глазами перебирал.
— В молодости! — я вскочила. Злость вдруг накрыла меня горячей волной, выжигая жалость. — Тебе шестьдесят два года, Степан! У тебя давление скачет, как курс доллара! Какой ремонт? Какой карбюратор? Ты мне обещал спокойную старость! Ты обещал, что мы будем ездить на дачу отдыхать, а не лежать под капотом кверху задницей!
На шум из-за забора высунулась соседка, Людмила Петровна.
— Ой, Степан Ильич, это что ж за чудо такое? В музей, что ли, собрались?
— В музей! — гаркнула я так, что Петровна спряталась обратно.
Я подошла к машине. Заглянула внутрь. Запах старой, прелой ткани, бензина и пыли ударил в нос. Салон огромный, бестолковый. Ремней безопасности я не увидела.
— А кондиционер где? — спросила я ехидно.
— Форточки есть, — буркнул муж. — Поворотные. Ветерок дует — красота.
Я молча прошла мимо него в дом. В прихожей стояли сумки: продукты, сменная одежда, мои лекарства. На подоконнике теснились ящики с помидорами «Бычье сердце», которые я пестовала с февраля. Каждый росток — как ребенок.
Степан зашел следом, гремя ключами.
— Ань, ну давай чайку попьем, обмоем покупку…
— Обмоем? — я развернулась к нему. — Ты хочешь это обмыть?
Я пошла в спальню. Достала из шкафа его клетчатую сумку. Открыла комод.
— Ты чего делаешь? — Степан стоял в дверях, его улыбка сползла, сменившись растерянностью.
Я молча кидала в сумку его вещи. Трусы, носки, футболки, дачный свитер. Бритву из ванной. Зубную щетку.
— Аня, ты чего удумала? Аня!
— Я удумала? — я застегнула молнию с таким звуком, будто отрезала кусок жизни. — Это ты удумал, Степа. Ты решил, что имеешь право взять наши общие деньги, мои деньги, которые я пять лет откладывала, отказывая себе во всем, и купить себе игрушку. Ты меня не спросил. Ты со мной не посоветовался. Ты просто наплевал на меня.
Я сунула ему сумку в руки. Он машинально её принял, хлопая глазами.
— Иди.
— Куда?
— В гараж. Или в машину свою. Там же диваны мягкие, пружинные. Вот и спи на них.
— Аня, ты сдурела? На ночь глядя?
— А мне плевать. Хоть на трассу иди голосовать, чтоб тебе посигналили и палец вверх показали. В этом доме ты жить не будешь, пока это ржавое корыто стоит у меня во дворе.
Я вытолкала его в коридор. Он упирался, пытался шутить, потом начал злиться.
— Это и мой дом тоже! Я тут прописан!
— Прописан? Отлично. Вот и вызывай полицию. Пусть они протокол составляют, как пенсионер жену без средств к существованию оставил и на старости лет в маразм впал. Иди!
Я захлопнула дверь перед его носом и провернула замок на два оборота. Потом накинула цепочку.
Снаружи послышался стук, потом крик:
— Сдурела старая! Открой! Я же для души!
— Вот с душой и живи! — крикнула я через дверь. — А я на автобусе на дачу ездить буду. Как привыкла. Спасибо тебе, кормилец!
В тот вечер я так и не включила свет. Сидела на кухне в темноте и плакала. Было жалко себя, жалко денег, жалко эти пять лет. Казалось, что он не просто машину купил, а украл у нас кусок нормальной жизни. Украл комфорт, безопасность. Он выбрал свои понты, свое «мужское решение», а обо мне подумал в последнюю очередь. Или вообще не подумал.
Ночью я слышала, как он возится в гараже. У нас там есть старый диванчик, электрическая плитка. Не пропадет. Лето на дворе, не замерзнет.
Утром я встала в пять. Глаза опухли, голова гудела. Но злость никуда не делась — она стала холодной и твердой, как булыжник.
Я собрала помидоры в коробки, перевязала бечевкой. Взяла тележку. Вышла на крыльцо.
Степан спал в своей «Победе». Окна запотели. Видимо, на диване в гараже ему показалось жестко, или гордость не позволила.
Услышав скрип моей тележки, он завозился, открыл дверь. Вылез — помятый, небритый, в одной сандалии.
— Ань… Ну хватит цирк устраивать. Поехали, отвезу. Смотри, какая погода.
— Отойди, — сказала я ледяным тоном.
— Ну куда ты потащишься с тележкой? Там до остановки километр!
— Потащусь. Мне не привыкать. Я пять лет таскалась, и еще потаскаюсь. А ты сиди, натирай свои фары.
Я прошла мимо. Он попытался схватить меня за руку, но я так зыркнула на него, что он отшатнулся.
— Продай машину, Степа, — сказала я, не оборачиваясь. — Верни деньги. Купи нормальную. Тогда пущу. А нет — живи с ней.
Я дошла до остановки вся мокрая. Автобус, как назло, опоздал на двадцать минут. Народу — тьма. Бабки с такими же тележками, мужики с лопатами. Когда подошел этот раздолбанный «ПАЗик», начался штурм.
Меня пихнули в бок, отдавили ногу. Я втиснулась на заднюю площадку, прижимая к груди коробку с самой ценной рассадой. Тележка осталась где-то в ногах, зажатая чужими ногами.
Было душно, пахло бензином — почти как от Степановой «Победы».
Я ехала и смотрела в окно. Мимо проносились иномарки. Белые, серебристые, чистенькие. Там внутри сидели люди в прохладе, играла музыка.
Слезы снова покатились по щекам, смешиваясь с потом. Мне было 58 лет. Я всю жизнь работала. Я вырастила двоих детей. Я ухаживала за лежачей свекровью три года. Я заслужила этот чертов кондиционер!
Три дня мы жили в осадном положении.
Степан обосновался в гараже основательно. Притащил туда чайник, радио. Соседи косились, шушукались. Людмила Петровна как бы невзначай спрашивала через забор:
— А что это Степан Ильич всё в гараже да в гараже? Ремонтирует?
— Медитирует, — отрезала я. — Думает о поведении своем.
Он пытался прорваться в дом, когда я выходила в магазин.
— Аня, мне помыться надо!
— В летнем душе вода нагрелась, — отвечала я, запирая дверь.
— Аня, мне поесть горячего!
— В кулинарии на углу отличные беляши. Заодно на «Победе» сгоняешь, пофорсишь.
На четвертый день приехала дочь, Лена. Она живет в другом конце города, работает много, редко выбирается. А тут позвонила: «Мам, папа звонил, жаловался. Сказал, ты его из дома выгнала, бомжом сделала. Что у вас происходит?»
Я ей рассказала. Всё как есть. И про миллион, и про автобус, и про то, как он самодовольно улыбался, глядя на моё отчаяние.
Лена помолчала в трубку.
— Мам… Ну он же хотел как лучше. Он же романтик у нас.
— Романтик? — взвилась я. — Лена, этот романтик потратил твоё, между прочим, наследство потенциальное на груду железа! А если ему завтра операция понадобится? Или мне? Мы что будем делать? Фару от «Победы» продавать?
Дочь приехала вечером. Зашла в гараж к отцу. Они долго там бубнили. Степан что-то горячо доказывал, размахивал руками. Лена вышла оттуда с дергающимся глазом.
Зашла в дом, села на кухне.
— Мам, это жесть. Он действительно считает, что это круто. Говорит, вступит в клуб ретро-автомобилей, будет на парады ездить.
— На парады? — я горько усмехнулась. — А на дачу я на параде поеду? Или на горбу своём навоз возить буду?
— Я ему сказала, — вздохнула Лена. — Сказала, что он идиот. Прости, мам. Но машина… она правда еле дышит. Там днище гнилое, я посмотрела. Какой миллион? Ей красная цена тысяч двести в базарный день. Его развели, мам. Развели как последнего.
Я почувствовала не торжество, а какую-то тоскливую тяжесть.
— Он знает?
— Догадывается, мне кажется. Но не признается. Гордость не дает. Ему мужики в гаражах, видимо, уже сказали пару ласковых. Он поэтому и сидит там сычом, боится тебе в глаза посмотреть и признать, что сглупил.
Вечером я вышла во двор. Степан сидел на перевернутом ведре возле своей «ласточки». Вид у него был жалкий. Кепка набок, щетина седая, плечи опущены. Машина в сумерках казалась огромным спящим зверем, бесполезным и нелепым.
Он увидел меня, но ничего не сказал. Не стал бравировать, не стал нахваливать диваны. Просто сидел и ковырял носком ботинка гравий.
Я подошла и встала рядом.
— Лена говорит, дно гнилое.
Степан шмыгнул носом.
— Есть немного. Сваркой пройтись надо.
— И масло течет. Вон лужа натекает.
— Сальник пробило. Мелочи.
— Мелочи… — эхом повторила я.
Мы молчали минут пять. Где-то стрекотали кузнечики.
— Продай её, Степ, — сказала я уже без злости, просто с усталостью. — Продай хоть за сколько. Хоть за полмиллиона, если возьмут.
— Не возьмут, — глухо ответил он. — Я уже звонил одному… перекупу. Триста дают. Максимум.
У меня внутри всё оборвалось. Семьсот тысяч. Семьсот тысяч наших потом и кровью заработанных денег улетели в трубу. Просто потому, что ему захотелось поиграть в молодость.
— Триста… — прошептала я. — Ну, вышло, триста.
— Аня, жалко же! — он поднял голову, и я увидела слезы в его глазах. — Ну красивая же машина! Ну давай оставим? Я восстановлю! Будем по выходным выезжать…
— Нет, — я сказала это твердо. — Нет, Степан. Или ты её продаешь за триста, за двести, за сколько дадут — и мы покупаем на эти деньги хоть какую-то подержанную «Ладу», чтобы ездить. Или ты живешь в гараже. Я не шучу.
Я развернулась и пошла к крыльцу.
— Ты пойми, — сказала я, остановившись на ступеньках. — Дело не в деньгах даже. Хотя и в них тоже. Суть в том ты нас предал. Ты нашу общую цель променял на свою хотелку. Ты меня не услышал. А я не хочу жить с человеком, который меня не слышит.
Прошла неделя. «Победа» всё еще стоит во дворе. Степан живет в летней кухне (я смягчилась, пустила его из гаража, всё-таки ночи холодные). Мы почти не разговариваем.
Он каждый день кому-то звонит, торгуется, ругается. Вчера приезжали какие-то бородатые парни, ходили вокруг машины, тыкали пальцами в ржавчину, смеялись. Степан стоял красный как рак.
Мне его жалко. Честно, жалко. Он постарел за эту неделю лет на пять. Но я не уступлю.
Сегодня утром я снова ехала на автобусе. Жара, толкотня. Но я ехала спокойно. Я знала, что права.
Вечером он зашел в дом, положил на стол пачку денег. Тоненькую такую.
— Триста пятьдесят, — сказал хрипло. — Завтра заберут.
Я посмотрела на деньги. Это всё, что осталось от нашей мечты. От иномарки с кондиционером.
— Хорошо, — сказала я. — Садись ужинать. Борщ на плите.
Он сел, сгорбившись над тарелкой. Руки у него дрожали.
Завтра мы начнем смотреть объявления. Будем искать «Калину» или старенький «Логан». На что хватит. Придется снова копить, снова экономить. Но это будет потом.
А сейчас я налила ему сметаны в борщ. Погуще. Всё-таки муж. Сглупил, конечно, старый. Но свой. Главное, что «Победа» уезжает. А мы остаемся.