Тихий плеск воды о борта старой лодки успокаивал. Андрей любил эти утренние часы на реке, когда туман ещё стелется над камышами, а солнце только-только начинает припекать макушку. Рыбалка сегодня не задалась, поплавок лениво покачивался на воде, не подавая признаков жизни, но Андрея это не расстраивало. Он на время отпуска приехал в старенький родительский дом в деревне, чтобы сбежать от городской суеты, отчётов и вечных телефонных звонков.
Его друг и сосед Витька, мужик простой и хозяйственный, обещал подскочить к обеду — помочь перекрыть крышу на сарае, а опосля, как водится, раздавить поллитровку под уху.
Вдруг леска натянулась, удилище дугой согнулось к воде.
— Ого, — прошептал Андрей, перехватывая удочку поудобнее. — Сом, что ли? Тяжёлый, зараза.
Он начал медленно подматывать катушку. Сопротивления рыба не оказывала, шла туго, будто бревно тянешь. Через пару минут из мутной воды показался ком, облепленный тиной и водорослями.
— Тьфу ты, коряга, — разочарованно выдохнул рыбак.
Подтянув находку к лодке, он перевалил её через борт. Это была не коряга. Очистив предмет от речной грязи, Андрей увидел странную глиняную фигурку сантиметров тридцати в длину. Грубая работа, явно старая. То ли младенец в пелёнках, то ли идол какой языческий: вместо лица — схематичные дырочки глаз и прорезь рта, туловище бочкообразное, ручки прижаты к бокам.
Глина была странного, буро-красного цвета, словно запекшаяся кровь.
— Ну и страхолюдина, — усмехнулся Андрей. — Ладно, заберу, отмою. Будет пугало огородное.
Дома он бросил находку в таз с водой, а сам принялся приводить в порядок снасти. Витька пришёл, как и обещал, к полудню. Работа спорилась, крышу перекрыли быстро. Вечером, сидя за столом и хлебая уху (из вчерашнего улова, раз уж сегодня не повезло), Витька заметил фигурку, которую Андрей уже выставил на подоконник сохнуть.
— Это чё за уродец? — спросил сосед, кивнув на глиняную куклу. — Из реки, что ли?
— Ага, вместо сома вытянул. Тяжелая, жуть. Глина обожженная, видать, давно там лежала.
— Выкинул бы ты её, Андрюх. Недоброе у неё лицо. Или морда, — Витька передернул плечами. — И холодом от неё веет.
— Да брось ты, суеверия это всё, — отмахнулся Андрей. — Высохнет, я её лаком покрою, будет как антиквариат. Ну или на огород выставлю, ворон пугать.
На том и разошлись.
Ночью Андрей проснулся от холода. Зуб на зуб не попадал, хотя за окном стоял жаркий июль. Он встал, чтобы достать одеяло из шкафа, и взгляд его упал на подоконник. Лунный свет падал прямо на глиняного истукана. Андрею показалось, что прорезь рта стала чуть шире, словно кукла ухмылялась.
Подойдя ближе, он коснулся фигурки.
Она была горячей. Не просто тёплой, как нагретый солнцем камень, а именно горячей, почти обжигающей, словно внутри неё тлели угли.
— Странно, — прошептал Андрей. — Как из печки.
Он взял куклу в руки. Приятное тепло разлилось по ладоням, согревая замёрзшее тело. Ему вдруг стало так уютно, так спокойно.
«Бедная, — пронеслось в голове. — Тебе, наверное, холодно было в реке. Столько лет в ледяной воде».
Андрей прижал глиняный чурбан к груди и пошёл обратно в кровать. С куклой в обнимку сон пришел мгновенно.
Витька на три дня уезжал в город по делам. Вернувшись, он первым делом отправился к соседу — тот заказывал кое-что по мелочи привезти. Подходя к дому, заметил, что ставни у Андрея закрыты, а трава у крыльца не примята. Может, друг уехал куда-то? Он обошёл дом — нет, "Фордик" стоял под навесом, и снасти были на месте, значит, Андрей должен быть дома.
Витька нахмурился. Не к добру это. Поднялся на крыльцо, постучал в дверь, поорал:
— Андрюха! Ты живой там?
Тишина. Он дёрнул ручку двери — открыто.
В доме стояла невыносимая жара. Печь была натоплена так, что заслонка раскалилась докрасна. Воздух был спёртый, тяжёлый.
— Андрей? — позвал Витька, заходя в комнату.
Андрей сидел на полу возле дивана, укутанный в тулуп и два ватных одеяла. Он мелко дрожал. На осунувшемся лице глаза запали, кожа приобрела сероватый, землистый оттенок. В руках Андрей баюкал глиняную куклу, замотанную в его же свитер.
— Ты чего, заболел? — Витька шагнул к другу. — В бане же сидишь, а сам в тулупе!
— Тише, — прошипел Андрей, не поднимая глаз. Голос его был скрипучим, чужим. — Не буди её. Она только согрелась. Ей холодно... Ей всегда холодно.
— Кому? Этой чурке глиняной? — Витька подошел ближе и почувствовал, как от Андрея веет ледяным холодом, словно его только что из морозилки вытащили. А вот от свертка в его руках шел жар, как от открытой печи.
— Она живая, Витя. Она кушать хочет, — Андрей ласково погладил грубую глину пальцем. На пальце была кровь — кожа была стерта о шершавую поверхность. — Я ей молочка давал, но его она не хочет. Она тепла хочет. Моего тепла.
Витька увидел, как Андрей прижался щекой к уродливой голове истукана. Глина, казалось, слегка пульсировала, наливаясь темным багрянцем.
«Да она ж из него кровь пьёт, жизнь тянет!» — ужаснулся Витька, хотя его разум отказывался верить в то, что видели глаза. Однако рефлексы сработали сами по себе.
— А ну отдай! — рявкнул Витька и рванул свёрток из рук друга.
— Не тронь! — взвизгнул Андрей с неожиданной силой, вцепившись в куклу мёртвой хваткой. — Это моё дитя! Моё! Замёрзнет!
Андрей сверкал безумными глазами, за расширенными зрачками не было видно радужку. Он оскалился, как дикий зверь, защищающий потомство. В комнате стало ещё жарче, воздух завибрировал, и Витьке на секунду почудилось, что вместо глиняной болванки в руках Андрея извивается мерзкое, красное существо с зубастой пастью.
— Прости, друг, — выдохнул Витька и, размахнувшись, отвесил Андрею тяжёлую оплеуху.
Голова Андрея мотнулась, хватка на секунду ослабла. Этого хватило. Витька вырвал обжигающий свёрток, содрал свитер и увидел, что к мягкой, как пластилин, глине прилипли кусочки кожи с рук Андрея.
— Не-е-ет! — завыл Андрей, пытаясь встать, но ноги не держали его. — Отдай! Ей больно!
Витька не слушал. Он подбежал к кирпичной печи и со всего размаху ударил глиняным уродом о чугунный угол плиты.
Раздался не звон и не стук, а влажный хруст, будто раздавили перезрелый арбуз. Фигурка раскололась пополам.
Изнутри брызнула густая, чёрная, зловонная жижа, зашипев на горячем металле. По комнате пополз запах гнилых водорослей и тухлого мяса.
Андрей, вскрикнув, рухнул на пол и затих.
Витька стоял, тяжело дыша, и смотрел на осколки. Из черноты вытекала слизь, а сама глина на глазах серела, трескалась и рассыпалась в обычную пыль. Жара в доме начала быстро спадать, уступая место нормальному летнему теплу.
— Андрюха! — Витька бросился к другу, перевернул его на спину.
Тот был бледен, но дышал. Кожа понемногу теплела. Через минуту веки дрогнули, и Андрей открыл глаза. Взгляд был мутный, непонимающий.
— Вить? Ты чего тут? — прохрипел он, пытаясь приподняться. — И чего так тухлятиной воняет? Уха прокисла, что ли?
— Прокисла, Андрюха, прокисла, — нервно хохотнул Витька, вытирая пот со лба. — Вставай давай, горе луковое. Тебе к врачу надо.
— А я спал, что ли? — Андрей потёр виски. — Снилось мне, Витька, что я в прорубь провалился, а выбраться не могу. И кто-то тёплый меня греет, греет, а мне всё холоднее...
Он попытался встать, опираясь рукой о пол, и поморщился от боли в стертых пальцах.
— А где это я руки ободрал? Ничего не помню...
— Пошли, — ответил Витька, подставляя плечо товарищу. — Поедем в город, в больницу, пусть осмотрят тебя. По дороге расскажу тебе занятную историю. О том, как ты тут ясли устроил. И для кого. Нянька...