Басы били по ушам с такой силой, что само пространство комнаты, казалось, вибрировало в такт ритму. Воздух был тяжелым, почти осязаемым: в нем висел удушливый коктейль из приторно-сладкого парфюма и едкой химии укладочных средств. Обстановка больше напоминала суматошную гримерку перед выходом на сцену, чем уютную домашнюю спальню.
Дверные петли протяжно взвыли, и на пороге возникла Светлана Ивановна. Хотя ей не исполнилось и пятидесяти, жизнь, похоже, выставила ей счет с большой наценкой: сутулые плечи, потухший взор и глубокие тени на лице старили её лет на десять. Она выглядела человеком, чья внутренняя искра давно угасла, оставив после себя лишь хроническую усталость и механическую привычку жить.
Женщина замерла, молча наблюдая за дочерью. Татьяне шел двадцать седьмой год, но в её поведении сквозила инфантильность и самолюбование, свойственные скорее трудному подростку. Девушка, не замечая матери, увлеченно перебирала вешалки, пока не выудила из шкафа крошечное платье цвета ночи — вызывающе узкое и дерзкое.
— Таня, может, скажешь, куда ты собралась в этом лоскутке? — голос матери прозвучал глухо, с явной ноткой осуждения. — Неужели ты выйдешь так на улицу?
Вместо ответа Татьяна демонстративно повернулась к зеркалу, оценивая своё отражение. Идеально уложенные локоны, яркий, кричащий макияж и глубокое декольте не оставляли сомнений: предстоящий вечер она планирует провести отнюдь не за книгой и чашкой чая.
— Вряд ли я в таком виде пойду лепить куличики, мам, — хмыкнула девушка, стрельнув глазами через плечо. — Господи, ну и духота здесь. Дай хоть форточку распахну, а то задохнёмся, как в парилке.
Она порывисто дёрнула оконную ручку, впуская уличный гул. Светлана, нервно теребившая край халата, тихо, с дрожью в голосе спросила:
— А Дашу ты покормила перед уходом?
— Естественно, — бросила Татьяна с деланным безразличием, даже не удостоив мать взглядом. — Сделала ей бутерброд. Хлеб, масло — всё как положено. Царский ужин.
— Бутерброд? — Светлана всплеснула руками, задыхаясь от возмущения. — Просто кусок хлеба с маслом? И ты считаешь, что пятилетнему ребёнку этого хватит на весь вечер?
— Мама, перестань пилить меня! — Татьяна резко одёрнула подол платья, её голос зазвенел от раздражения. — У меня сегодня не просто гулянка, а встреча с Олегом. Ты вообще представляешь, кто он? Это мой билет отсюда, понимаешь? Шанс вырваться из этого болота и зажить наконец по-человечески!
— И какой это по счёту «шанс»? Очередная попытка переписать жизнь с чистого листа? — процедила Светлана, глядя на дочь с горьким укором. — У тебя в голове одни тусовки да кавалеры. А про собственного ребёнка ты помнишь? Или Даша для тебя стала пустым местом?
— Мы же это уже обсуждали тысячу раз! — взорвалась Татьяна, её лицо пошло красными пятнами. — Мне двадцать семь! Я что, должна поставить на себе крест и запереться в четырёх стенах только потому, что у меня есть дочь? Ты сама твердила, что дети — это не тюрьма!
— Не тюрьма, верно, — глухо отозвалась мать. — Но и не кукла, которую можно забросить под диван, когда надоест играть. Она живой человек, Таня. Твоя плоть и кровь. Я родила тебя в двадцать, без мужа, без копейки за душой. Разрывалась между учёбой и подработками, ночами стирала пелёнки, а не бегала по танцполам, спихивая тебя на чужих людей.
— О да, медаль тебе на грудь, мать-героиня, — язвительно парировала дочь. — Только результат, как погляжу, так себе. Раз уж я выросла таким чудовищем.
— Когда же ты повзрослеешь... — прошептала Светлана, и в её глазах заблестели непролитые слёзы. — Когда до тебя дойдёт, что ты не одна? Что Даше нужна мама, а не калейдоскоп из красивых мужиков с глянцевых картинок?
— Мне сейчас не до морали! — Татьяна вскинула руки, словно защищаясь от этих слов. — Я молода, у меня одна жизнь, и я не собираюсь протухнуть на кухне среди кастрюль! Я хочу эмоций, смеха, драйва! Или мне, по-твоему, тащить Дашу с собой на свидание?
— Если твой ухажёр сбежит, узнав о ребёнке, грош цена такому мужчине. Или ты собираешься прятать дочь, будто она — твоё постыдное клеймо?
— А хоть бы и так! — с вызовом выкрикнула Татьяна. — Скажу, что это младшая сестра. И проблема решена.
— Боже мой... — выдохнула Светлана, словно получив удар под дых. — Попробуй хоть на минуту стать взрослым человеком...
— Всё, хватит! — отрезала Татьяна, хватая клатч. — Оставь свою праведность себе. А я пошла жить.
Проходя мимо, дочь задела мать плечом — не случайно, в сутолоке, а жестко и намеренно, будто отодвигая с дороги ненужную мебель. Ни «прости», ни даже беглого взгляда. Лишь шлейф от духов остался висеть в коридоре густым облаком. Входная дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком.
В наступившей тишине скрипнула другая дверь. Из детской, словно испуганный зверек, выглянула Даша. Она стояла босиком, поджимая пальчики, в пижаме с принтом из дремлющих котят. Тонкие косички выбились из резинок, а в огромных глазах застыла смесь детской растерянности и пугающе взрослого понимания происходящего.
— Мама снова накрасилась той красной помадой? — тихо спросила девочка, глядя на бабушку с обезоруживающей прямотой. — Она всегда её берет, когда уходит надолго. Значит, мы её опять не скоро увидим...
У Светланы перехватило дыхание от горького кома в горле. Она опустилась на колени и крепко прижала внучку к себе, пытаясь объятиями защитить её от холода, который оставила после себя Татьяна.
— Ну что ты, солнышко, не грусти. У мамы просто... очень важные взрослые дела, — солгала она мягко, гладя девочку по спине. — Зато мы с тобой сейчас устроим настоящий праздник! Самый волшебный. Чего тебе хочется больше всего?
Дашино личико мгновенно просветлело. Грусть сменилась фонтаном идей: она тут же предложила сбегать на пруд к уткам или построить шалаш из одеял прямо посреди комнаты и устроить пир для всех плюшевых медведей. Светлана кивала, улыбаясь через силу, пока сердце сжималось от безысходности.
Девочке шел шестой год, а Татьяна так и осталась матерью лишь биологически. Материнский инстинкт в ней крепко спал, уступая место единственной страсти — уходу за собственной внешностью.
Корень этой беды уходил в прошлое, к пятому курсу института. Беременность стала неожиданностью, а «принц» оказался банальным женатым мужчиной, который откупился пухлым конвертом и исчез в тумане, не оставив ни адреса, ни сожалений.
Тогда Светлана встала стеной: бросать учебу нельзя. Она взвалила на себя всё — пеленки, бессонные ночи, поиск денег. Днем сидела в конторе, ночами брала подработки, лишь бы внучка ни в чем не нуждалась, а дочь могла спокойно получить диплом.
Но наличие "корочки" не сделало Татьяну взрослой. Закончив вуз, она так и не нашла себя. Работа казалась ей скучной рутиной, недостойной её талантов. «Не моё это», — отмахивалась она, продолжая искать смысл жизни в огнях ночных клубов и шумных компаниях, где вечный праздник казался ей единственной реальностью.
Все заботы о ребенке легли на плечи Светланы: поликлиники, разбитые коленки, праздничные торты и вечерние сказки были исключительно её заботой. Татьяна же застряла в вечной юности, порхая по жизни в ожидании сказочного финала, где всё решается само собой. С каждым днем мать всё отчетливее видела: дочь стала ей чужой. Вместо родного человека перед ней выросла холодная, эгоистичная незнакомка.
Последние месяцы превратились в ад. Татьяна могла исчезнуть, подкинув Дашу соседке как надоевшую вещь, бросив небрежное:
«Я ненадолго».
Светлана терпела, надеясь, что материнский инстинкт в дочери просто дремлет, как семечко в сухой земле. Но однажды поняла: поливать этот сорняк бесполезно. Без истерик и нотаций она собрала небольшую сумку и решила: пора преподать урок.
Или просто спасти себя.
Утром Татьяна впорхнула в квартиру, сияя от удовольствия. Ночь с Олегом прошла великолепно, она чувствовала себя победительницей. Дома было тихо, лишь бубнил телевизор. Девушка уже мечтала о горячей ванне и мысленно перебирала гардероб — вечером предстояли смотрины у родителей Олега, людей обеспеченных и влиятельных. Ошибиться с образом было нельзя.
Но что-то в атмосфере квартиры царапнуло её.
В гостиной на полу сидела Даша, вцепившись в большую кружку с молоком. Увидев мать, девочка подскочила от радости так резко, что молоко выплеснулось, расплываясь темным пятном по пижаме. Она испуганно ойкнула и принялась размазывать жидкость рукой.
Татьяна брезгливо поморщилась. Любые детские неприятности — пятна, сопли, липкие руки — вызывали у неё физическое отторжение, сравнимое с реакцией на дурной запах.
— Привет... А бабушка где? — спросила она, зевая и даже не глядя на дочь.
— Она ушла! — просияла Даша. — Увидела, что ты идешь, и сказала, что не будет нам мешать. Теперь у нас будут девчачьи выходные! Только ты и я, мамочка!
Татьяну словно ударили под дых. Краска мгновенно сбежала с её лица.
— Что ты несешь? — прошипела она, цепенея. — Какие еще выходные? Она что, совсем с катушек слетела?
Дрожащими пальцами она набрала номер матери. Гудки тянулись вечность.
— Да? — раздалось наконец в трубке.
— Ты где?! Что за цирк ты устроила?! — заорала Татьяна, теряя самообладание.
— Я у подруги. Мне нужен отдых, — голос Светланы звучал пугающе спокойно. — Я дождалась твоего прихода и уехала.
— Ты меня бросила?! Просто взяла и свалила?! — голос Татьяны сорвался на визг. — А обо мне ты подумала? У меня сегодня ужин с родителями Олега! У них строительная империя, ты понимаешь, какой это шанс?! Он дал мне свою машину! И что мне теперь делать? Тащить туда твою внучку?!
— Даша — твоя дочь, Таня. Не моя, — отрезала Светлана. — Хватит прятаться за моей спиной.
— Да плевать мне на эту ответственность! — Татьяна металась по комнате в истерике. — Мне не нужна эта обуза! Я её не люблю, слышишь? Никогда не любила!
В трубке повисла тяжелая тишина.
— Что ты сказала? — переспросила мать шепотом.
— Я сказала правду! — орала Татьяна, захлебываясь злобой. — Это была ошибка! Я ненавидела свое отражение с животом, меня тошнило от одного вида себя! Ты врала, что любовь придет, когда я возьму её на руки. Я взяла — и ничего, кроме омерзения! Если ты сейчас же не вернешься, я отвезу её в детдом! Клянусь, я сдам её сегодня же!
Экран погас раньше, чем мать успела ответить. В приступе бессильной злобы Татьяна швырнула гаджет через всю комнату. Девушка до боли закусила палец, пытаясь физической болью заглушить клокочущую внутри истерику.
В дверном проеме, словно тень, возникла Даша. Её била мелкая дрожь, а в глазах застыл испуг пополам с детской надеждой.
— Мам... смотри, я тебе открытку сделала... там котик... — пролепетала она, протягивая листок бумаги дрожащей рукой.
Татьяна полоснула по дочери ледяным взглядом, в котором не было ни капли тепла.
— Марш к себе. Чтобы духу твоего здесь не было, пока бабушка не придет. Скройся с глаз!
Не слушая оправданий, она развернулась и заперлась в ванной. Встала под горячие струи, яростно намыливая мочалку, будто пытаясь соскрести с кожи весь этот кошмарный день. У неё ещё был шанс успеть. Надо просто собраться, накраситься и выпорхнуть отсюда, оставив проблемы за порогом.
Но время работало против неё. Стрелки часов двигались с издевательской неспешностью, отмеряя минуты, которые складывались в часы. В квартире висела тишина. Светлана не возвращалась. Постепенно раздражение сменилось липким страхом, а затем пришло четкое осознание: мать не блефовала. Она не придет.
Приняв решение, Татьяна ворвалась в детскую.
— Собирайся. Живо, — бросила она сухо, чеканя слова. — Отвезу тебя в деревню к прабабке. Если поторопимся, я еще успею на ужин.
Даша безропотно кивнула, словно привыкла быть лишним элементом в мамином расписании. Она достала из угла старенький рюкзачок с потертой пандой.
— А можно мне мишку взять? — тихо спросила она, боясь поднять глаза.
— Бери что хочешь, только быстрее, — рявкнула Татьяна, уже уткнувшись в поднятый с пола телефон.
В голове пульсировала одна мысль: она должна выглядеть безупречно перед семьей Олега. Образ невесты миллионера никак не вязался с наличием прицепа в виде пятилетнего ребенка.
Салон автомобиля напоминал герметичную капсулу, наполненную напряжением. Татьяна вцепилась в руль, сверля взглядом серую ленту асфальта, петляющую среди леса. Даша прильнула к стеклу, разглядывая мелькающие деревья. В какой-то момент детское любопытство пересилило страх.
— Мам, нам далеко ещё? — робко подала она голос.
— Часа два. Если повезет — меньше, — буркнула Татьяна, не поворачивая головы.
— Ого... так долго... — протянула девочка.
— Не действуй мне на нервы, — оборвала её мать тоном, не терпящим возражений.
Даша послушно замолчала, но ненадолго. Одиночество на заднем сиденье требовало выхода.
— А у бабушки есть кто-нибудь живой? Курочки или козочки? А она нас покормит? Я так кушать хочу, живот болит...
Эта наивная болтовня вонзалась в мозг Татьяны раскаленными иглами. Вместо того чтобы сидеть в кресле стилиста и готовиться к главному вечеру своей жизни, она работает таксистом для собственной дочери, увозя её в глушь. Ярость закипала, требуя выхода.
Даша, продолжая что-то рассказывать, неловко взмахнула рукой и задела подстаканник. Стаканчик с недопитым холодным кофе опрокинулся, бурая жижа растеклась по светлому сиденью.
— Да чтоб тебя! — взревела Татьяна, ударив ладонью по рулю.
— Мамочка, прости! Я не нарочно! Честно-честно! — Даша вжалась в спинку кресла, закрываясь руками, словно ожидая удара. Её глаза расширились от ужаса.
Нервы сдали окончательно. Татьяна резко ударила по тормозам и вывернула руль вправо. Машину повело, шины захрустели по гравию, и автомобиль, клюнув носом, зарылся колёсами в влажную землю обочины. До пункта назначения оставались считанные километры, но терпение лопнуло раньше. В голове полыхнуло бешенство, сметая остатки здравого смысла.
— Всё, приехали. Выметайся! — рявкнула она, перегибаясь через сиденье и распахивая пассажирскую дверь.
Даша вжалась в кресло, глядя на мать широко распахнутыми глазами, в которых плескался животный страх и непонимание.
— Ты оглохла? Вон отсюда! — Татьяна больно схватила дочь за предплечье и буквально вытолкнула наружу. — Хватит с меня! Я не нанималась быть твоей нянькой вечно! Стой здесь, иди в лес, делай что хочешь! Ты мне кислород перекрыла! Ты у меня всю жизнь украла, слышишь?!
Она с силой захлопнула дверь. Мотор взревел, колеса, буксуя, швырнули комья грязи, и иномарка рванула с места. Красные габаритные огни быстро уменьшились и растворились в сумерках, оставив девочку одну на пустой трассе.
Даша стояла, не в силах пошевелиться, словно ноги приросли к холодной земле. Она даже не плакала — шок заморозил слёзы где-то внутри. Ей казалось, что воздух вокруг стал ледяным и колючим. За спиной чернела стена леса. Деревья, похожие на огромных сутулых великанов, уже тонули в густом вечернем тумане.
Страх подкрался сзади, обдало холодом, но она не могла сдвинуться с места. В ушах, заглушая шум ветра, набатом звучали последние слова самого родного человека: «Ты украла мою жизнь».
Она так и стояла, маленькая и потерянная, когда из-за поворота показался свет фар.
Внедорожник двигался не спеша, уверенно разрезая темноту. За рулем сидел крепкий мужчина лет тридцати пяти. На его лице залегли тени усталости, а взгляд выдавал человека, привыкшего решать сложные задачи, но сейчас зашедшего в тупик.
— Куда летит, сумасшедшая... — процедил Павел, резко уходя вправо, чтобы разминуться со встречной машиной, вылетевшей на середину дороги. Он успел заметить лишь мелькнувший профиль ухоженной блондинки, вцепившейся в руль. — Права купила, а мозги забыла.
Рядом, на пассажирском сиденье, сидела его жена Катя. Она безуспешно пыталась поймать сигнал на телефоне.
— Паш, уже совсем темно. И связи нет, — тревожно произнесла она, вглядываясь в черный экран. — Мы точно не заблудились? Навигатор молчит.
— До Карловки доберемся, дорога одна, — успокоил её муж, возвращая машину на ровный курс. — Найдем мы твою... целительницу.
— Пожалуйста, не называй её так пренебрежительно, — тихо попросила Катя. — Это не какая-то гадалка из газеты. О ней легенды ходят. К ней люди с другого конца страны едут, когда надежды не остаётся.
Павел коротко, беззлобно усмехнулся:
— Ладно, мир. Хоть шаманка, хоть волшебница. Катюш, ты же знаешь, я скептик. Но ради тебя я готов хоть к тибетским монахам, хоть к бабке в глушь. Только скажи честно: ты сама-то веришь, что какие-то травки помогут там, где профессора руками развели?
Катя отвернулась к окну, пряча влажный блеск в глазах.
— Я уже не знаю, во что верить, Паша, — её голос дрогнул, став едва слышным. — Но когда медицина ставит крест, остаётся только чудо. Я слышала историю про одну пару... им тоже говорили «невозможно», а после поездки сюда они через год родили двойню.
— Может, дело просто в голове, — мягко ответил он, накрывая её ладонь своей. — Эффект плацебо, самовнушение... Как ни назови, лишь бы сработало.
— Лишь бы сработало, — эхом отозвалась она. — Я должна использовать любой шанс.
Павел, не отрывая взгляда от дороги, накрыл её руку своей широкой ладонью и крепко сжал.
— Катюш, послушай меня. Ты — моё главное счастье. Мне не нужны условия, чтобы любить тебя. Мы есть друг у друга, и этого достаточно.
— Я знаю... И я тебя, — её улыбка вышла тусклой, с горьким осадком застарелой боли.
Их роман закрутился еще в институте. Они прошли классический путь молодой семьи: от скрипучих кроватей в общежитии и пустых макарон на ужин до собственной квартиры и престижной работы. Они победили бедность, быт, карьеру, но споткнулись о главное. Дом был полная чаша, но в нем стояла оглушительная тишина.
Врачи вынесли вердикт — «бесплодие», обжалованию не подлежит. Но Катя не смирилась. Когда знакомые шепнули ей про деревенскую знахарку Евдокию, которая якобы творит чудеса, она ухватилась за эту соломинку с отчаянием утопающего.
Павел щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в белесой мути за лобовым стеклом. Туман стоял стеной, плотный и вязкий, словно вата.
— Видимость нулевая, — проворчал он. — Едем на ощупь, как в дешевом триллере. Кругом лес, темень, и венки на обочинах через каждые сто метров. Жуткое местечко.
Катя подалась вперед, почти касаясь носом стекла. Фары выхватывали из темноты лишь клочья тумана. И вдруг она вскрикнула:
— Паша, тормози! Там человек! Ребенок!
На краю дороги, в свете фар, мелькнул маленький силуэт. Катю пронзил ледяной страх — фигурка выглядела настолько неуместно в этой глуши, что мозг на секунду подкинул мысль о чем-то сверхъестественном.
Павел ударил по тормозам, плавно прижимаясь к обочине.
— Тебе не показалось? — он устало потер переносицу. — У меня уже глаза рябит от этой белизны. Может, куст или знак?
Но Катя уже отстегнула ремень и распахнула дверь. Она не сомневалась.
— Нет, это девочка! Я точно видела!
Павел тяжело вздохнул, заглушил мотор и вышел следом, бурча под нос:
— Бред какой-то... Откуда здесь взяться ребенку? Вечер, лес, глухомань. Кто в здравом уме оставит здесь дитя? Сюрреализм...
— А если её бросили? — выдохнула Катя, ежась от сырости.
— Кто? Волки? — огрызнулся Павел, но тут же замолчал.
Они подошли ближе. Сомнений не осталось: у кромки леса, окутанная туманом, стояла маленькая девочка. Она казалась призрачным видением, случайно застрявшим в нашем мире.
Увидев её, Павел мгновенно растерял весь свой скепсис и раздражение. Он присел на корточки, и его голос зазвучал неожиданно мягко и ласково:
— Эй, малышка... Ты как тут оказалась совсем одна? Ты цела?
Ребенок не ответил. Девочка стояла неподвижно, словно окаменела. Катя с ужасом заметила, что на малышке лишь тонкое платьице, совершенно не спасающее от вечерней прохлады. Её плечи мелко тряслись — то ли от пронизывающего холода, то ли от пережитого шока, а взгляд, устремленный в никуда, был пугающе пустым и стеклянным.
Катя опустилась перед девочкой на колени, двигаясь плавно и осторожно, будто боялась спугнуть редкую птицу.
— Эй, малышка... — прошептала она, заглядывая в испуганные глаза. — Ты заблудилась? Где твои родители? Не бойся, мы тебя не обидим.
Губы девочки дрогнули, пытаясь сформировать слово, но звук застрял в горле. Вместо ответа по бледным щекам покатились крупные, безмолвные слезы. От вида этого немого детского горя у Кати сжалось сердце. Она обернулась к мужу:
— Паша, мы не можем её здесь оставить. Ни на минуту.
— Разумеется, — кивнул он, уже распахивая заднюю дверь. — Забираем. Доедем до деревни, там связь появится или участкового найдем.
В машине Катя села рядом с "найденышем". Она укутала продрогшего ребенка в свой теплый кардиган и прижала к себе. Девочка тут же вцепилась в неё ледяными пальчиками, прильнув всем телом, и замерла, словно пытаясь слиться с этим неожиданным источником тепла. Катя чувствовала, как под тонкой тканью платья колотится маленькое сердечко — часто-часто, как у пойманного воробья.
До Карловки добрались в полном молчании. Мобильная сеть по-прежнему была мертва. На въезде в поселок, в свете уличного фонаря, они заметили женскую фигуру. Павел притормозил и опустил стекло.
— Доброй ночи. Не подскажете, где найти полицию? У нас тут ситуация нестандартная.
Женщина встрепенулась:
— Давайте я покажу, тут недалеко. Подвезете?
Она села на переднее сиденье, обернулась, чтобы поблагодарить, и вдруг осеклась. Её глаза округлились.
— Даша?! Господи, ты как здесь? — выдохнула она, бледнея.
— Вы её знаете? — встрепенулась Катя.
— Знаю ли я? Это же внучка моей лучшей подруги, Светы! — Женщина схватилась за сердце. — Я ведь Полина, мы со Светой договорились встретиться... Только беда у нас. Света в аварию попала час назад. Такси в кювет улетело. Она сейчас в реанимации, врачи говорят — плоха совсем... Я места себе не нахожу.
— Авария? — переспросил Павел. — Мы нашли девочку в лесу, одну. Может, она была с бабушкой?
— Да нет же! — Полина растерянно мотала головой. — Света ехала одна, я точно знаю. Даша должна была быть с матерью, с Татьяной. Что происходит вообще? Как ребенок оказался ночью в лесу, если мать здорова, а бабушка в больнице?
В отделении полиции, куда их проводила Полина, девочку осмотрел фельдшер. После горячего чая и успокоительного шок немного отступил. Даша подняла глаза на окруживших её взрослых и тихо, но отчетливо произнесла:
— Мама меня высадила. Она сказала, что я ей мешаю жить. И уехала.
В кабинете повисла звенящая тишина. Слова ребенка прозвучали страшнее любого приговора. Полина закрыла рот рукой, сдерживая рыдание:
— Света жаловалась, что у них с Татьяной война... Но чтобы вот так? Бросить родную дочь в лесу? Это же зверство...
Полиция сработала быстро. Татьяну нашли в загородном доме родителей её жениха. Когда её привезли в участок и предъявили обвинение, она поначалу пыталась держать лицо, но под тяжестью улик сломалась.
— Я просто хотела её проучить, — бормотала она, нервно теребя рукав дорогой блузки. — Думала, постоит там пять минут, испугается и станет послушной. Я вернулась, а её нет!
— Вернулись? — следователь смотрел на неё с нескрываемым презрением. — А потом, не обнаружив ребенка, вы не позвонили в полицию, не подняли на уши МЧС, а поехали на званый ужин есть устриц?
Татьяна отвела взгляд. Крыть было нечем.
— Мне нужен адвокат, — глухо выдавила она.
Позже восстановили полную картину трагедии. Светлана, узнав о выходке дочери, действительно помчалась за внучкой. Она торопила таксиста, молила ехать быстрее, сердце разрывалось от тревоги за Дашу. На скользком повороте машину занесло. Водитель отделался синяками, а Светлана приняла удар на себя. Она спешила спасти внучку, но судьба распорядилась иначе.
Органы опеки сработали четко и безжалостно, запустив бюрократическую машину. Дашу временно поместили в социально-реабилитационный центр, пока решалась судьба её семьи. Для маленькой девочки это могло стать очередным потрясением, если бы не Катя.
Она не смогла просто забыть ночную находку. Каждый день она приезжала в центр, просиживала там часами, привозила нехитрые гостинцы и просто была рядом. С каждой встречей невидимая нить между ними становилась прочнее каната. Катя гладила девочку по светлым волосам, и в этом жесте было больше материнского, чем Татьяна дала дочери за все пять лет.
Судебный процесс поставил жирную точку в прошлой жизни Даши: Татьяну лишили родительских прав. Закон был суров, но справедлив — аргументы следствия не оставили шансов на иное решение.
Тем временем Светлана медленно выкарабкивалась с того света. Физические раны затягивались, но душевная боль от предательства дочери саднила куда сильнее. Однажды тишину больничной палаты нарушили гости. Пришли Катя и Павел.
Катя, волнуясь и подбирая слова, посмотрела прямо в глаза пожилой женщине:
— Светлана Ивановна, поймите нас правильно... Это не жалость и не минутный порыв. Даша стала для нас родной. Я прошу вас... позвольте нам стать её семьей официально. Я клянусь вам, что буду любить её как свою кровь. Она никогда больше не узнает, что такое одиночество.
Светлана смотрела на них долгим, тяжелым взглядом. Она видела, как внучка льнет к этой чужой, по сути, женщине, и как светятся при этом детские глаза. Впервые за долгое время в них не было тоски. Сердце бабушки сжалось, но разум подсказывал единственно верное решение. Отпустить — значило спасти. Это был её последний и самый главный подарок внучке — билет в счастливую жизнь.
Бумажная волокита с удочерением заняла время, но вскоре Даша получила новую фамилию и настоящих родителей. Для Никитиных она перестала быть «спасенной девочкой», став просто любимой дочерью. Но и Светлану они не вычеркнули из жизни. Напротив, семья стала больше: они постоянно навещали бабушку, окружали её заботой, помогая встать на ноги не только физически, но и морально. Благодаря этому теплу Светлана снова захотела жить.
А о Татьяне с тех пор никто ничего не слышал. Она исчезла из их мира бесследно, словно дурной сон, который растаял с первыми лучами утреннего солнца.