«Спасибо, сынок. Дай Бог тебе здоровья».
Он говорил это каждый вторник и четверг вот уже полтора года. Я просто протягивал ему термос с горячим супом и бутерброд, завернутый в фольгу. Мой личный ритуал. Искупление перед всеми, кого не спас. Его лицо под капюшоном потрепанной куртки я толком не разглядывал — морщины, седая щетина, глаза, потухшие от улицы. Еще один сломанный жизнью дед у подземного перехода возле моего бизнес-центра.
Пока однажды порыв ветра не сорвал с его худых плеч старый, выцветший рюкзак. Он упал, и из бокового кармана выскользнула не грязная тряпка, а аккуратная, в пластиковом файле, фотография. Ее угол мне кольнул память, как заноза. Я наклонился, чтобы помочь собрать вещи, и замер.
На пожелтевшем снимке — молодой мужчина в строгом костюме, стоящий на фоне фабричных ворот. А на тех воротах, которые я помнил до последнего заклепки, гордо красовалась вывеска: «Швейная фабрика «Рассвет». Директор В.А. Колесников».
Мир перевернулся. Воздух перестал поступать в легкие. Я узнал эту надменную линию подбородка, этот холодный, оценивающий взгляд. Виктор Анатольевич Колесников. Человек, который тридцать лет назад, одним росчерком пера, выбросил на улицу полцеха, включая мою маму. Без выходного пособия, без надежды. А потом, спустя полгода, «оптимизировал» и продал фабрику, оставив без работы и будущего весь наш городской район. Мама так и не нашла другую работу, спилась и умерла. А я, пятнадцатилетний подросток, поклялся, что когда-нибудь встречу этого человека.
И вот я встречал его. Каждый вторник и четверг. Кормил его с руки.
От его прикосновения к моей руке, когда он забирал термос, меня теперь бросало в дрожь. Но я не подал вида. В голове крутился калейдоскоп обрывков: мамины слезы над расчетным листком с унизительной суммой, запах дешевого самогона в нашей комнате, ее слова, сказанные в бреду: «Витя, он же обещал, что фабрика наша…». Я тогда думал, Витя — это какой-то родственник. Оказалось — «Виктор Анатольевич». Его имя было для нее символом предательства.
А он сидел у стены, благодарно прихлебывая мой куриный бульон, не подозревая, что парень в дорогом пальто, которого он считал «добрым лохом от сохи», каждую ночь видит во сне его лицо. Только не старое и сморщенное, а то, с фотографии — сытое, самодовольное.
Я начал приходить чаще. Не только с едой. С носками. С термобельем. Со складным стульчиком. Моя «доброта» стала навязчивой, почти маниакальной. Я выпытывал у него детали прошлого, жадно ловя каждое слово. Он, согретый едой и неожиданным вниманием, постепенно раскрывался.
— Да я, сынок, в управлении большим коллективом когда-то работал, — хвастался он, и в его глазах на секунду вспыхивал огонек былого чванства. — Решения принимал непростые. Не все понимали, рыдали. Но бизнес — он же безжалостный. Слабых сбрасывают с корабля.
У меня свело скулы. Моя мама была для него просто «слабой», балластом. Я сжимал кулаки в карманах, а вслух говорил: «Конечно, Виктор Анатольевич. Вы все правильно сделали».
Мой план созревал сам собой, жестокий и изощренный. Я арендовал для него комнату в недорогой гостинице. Купил ему приличную одежду. «Вы же не уличный бродяга, вы, опытный управленец, внушал я. — Давайте я помогу вам встать на ноги. У меня есть небольшой бизнес».
Его глаза загорелись не благодарностью, а жадностью. Той самой, старой. Он снова почувствовал запах возможностей. Я устроил его «консультантом» в один из моих дальних офисов, где он ничего не решал, но имел доступ к кофе и комфорту. Я наблюдал, как к нему возвращается спесь, как он начинает покрикивать на уборщицу и строить из себя важную шишку. Он расцветал на дрожжах моего мнимого благородства.
И вот наступил день, когда он, поправив галстук, который я ему подарил, зашел ко мне в кабинет в центральном офисе. В кабинет с панорамным видом на город, который он когда-то покинул побежденным.
— Андрей, надо обсудить стратегию развития вверенного мне участка, — начал он с важным видом.
Я молча встал из-за стола, подошел к окну.
— Виктор Анатольевич. Вы узнаете это здание? — Я указал на старую кирпичную постройку вдалеке, теперь переделанную под лофты. — Это бывшая фабрика «Рассвет».
Он помрачнел. — Да… печальная история. Не выдержала конкуренции.
— Она не «не выдержала». Ее убили. Вы убили. Распродав активы и получив свой куш. — Мой голос был тихим и ровным, как лезвие. Я повернулся к нему. — Среди тех, кого вы тогда «сбросили с корабля», была Анна Семенова. Моя мать.
Лицо его стало серым, как пепел. Властность испарилась, оставив только животный страх. Он зашатался.
— Я… я не знал… Андрей, прости, времена были такие…
— Времена всегда «такие» для тех, кто выбирает быть тварью, — отрезал я. Я не чувствовал триумфа. Только ледяную пустоту. — Полтора года. Я кормил тебя. Одевал. Поднимал. А знаешь зачем?
Он смотрел на меня, не понимая.
— Чтобы сбросить обратно. Прямо сейчас. Чтобы ты почувствовал, как это — потерять всё снова. Только не из-за кризиса, а потому что ты этого стоишь. Потому что ты даже не раскаялся. Ты просто снова захотел урвать кусок.
Я нажал кнопку на телефоне. Вошел начальник охраны.
— Этот человек более не работает в компании. Помогите ему собрать личные вещи и проводите до выхода. На территорию моих предприятий доступ ему закрыт навсегда.
Колесников не плакал и не умолял. Он просто… сдулся. Стал тем самым сморщенным стариком у перехода. Он молча повернулся и поплелся к выходу, постарев на двадцать лет за две минуты.
Я смотрел, как его уводили. Месть свершилась. Она была холодной, идеальной и… абсолютно бесполезной. Мама не воскреснет. Годы злости не вернутся. А в зеркале я увидел не справедливого мстителя, а человека, который полтора года ловил кайф от своей власти над другим. Почти такого же, как он.
Я не стал оплачивать ему пансионат. Не стал искать других жертв. Просто в следующий вторник я не пошел к тому переходу. Разорвал этот порочный круг.
Но я выделил крупный грант фонду, помогающему одиноким пенсионерам из разорившихся советских предприятий. Без имени, анонимно. Не ради него. Ради них. Ради памяти мамы, которая, я знаю, не хотела бы видеть меня одержимым ненавистью.
Иногда жизнь сводит нас с теми, кому мы должны были бы предъявить счет. И главный вопрос не в том, простить или отомстить. А в том, сумеешь ли ты после этой встречи посмотреть в глаза самому себе. Не превратился ли ты в того, кого всю жизнь презирал?
