В прихожей пахло так, будто на сахарном заводе рванул котёл с йодом. Тяжёлый дух «Баккары» висел в воздухе плотным облаком. Я скинула туфли, прошла в ванную руки помыть и замерла. На моём крючке, где всегда висит белый махровый халат, болталось чужое полотенце, влажное, скомканное кое-как.
— Витя! — гаркнула я так, что эхо по коридору пошло.
На кухне что-то звякнуло.
Я вошла, Витя стоял у посудомойки, спиной ко мне, и суетливо запихивал что-то внутрь. Дзынь! Стекло ударилось о металл, захлопнул дверцу ногой и обернулся.
— О, Маринка! — он растянул губы в улыбке, но глаза бегали. — А ты чего это... Явилась не запылилась? Ты ж вроде вечером должна была?
— Рейс перенесли, — я кивнула на посудомойку. — Кто был?
— Да кто был-то... — Витя вытер руки о штаны. — Мама заходила, пирожки передавала с капустой, ну мы чисто чай с печеньем попили, посидели по-семейному.
— Мама? — я повела носом. — И что, Валентина Ивановна теперь «Баккарой» за тридцать тысяч поливается? В ванной дышать нечем.
Витя хмыкнул, подошел ближе, попытался приобнять, от него разило мятной жвачкой так, что слёзы наворачивались.
— Ой, да брось ты! — махнул он рукой. — Старушка с ума сходит, купила на рынке разливные духи, «шанель номер пять» из бочки. Я ей говорю: «Мам, ты как химзавод пахнешь», а она смеётся. Не начинай, а? Ты чего такая напряженная? Расслабься, я ж не баба, чтоб порядок наводить и полотенца по струнке вешать.
Он говорил быстро, сбивчиво, перескакивая с темы на тему, его любимая тактика: заболтать, запутать, перевести в шутку.
Я посмотрела на потолок, прямо над холодильником мигал красный огонёк датчика дыма. Вспомнила отца, год назад, когда мы делали ремонт, он притащил коробку с оборудованием.
— Мариша, Глеб поставит систему, — бубнил папа, сверля перфоратором дырку в самом углу.
— Пишет звук, видео, хранит в облаке, времена сейчас волчьи.
— Пап, ну ты параноик! — смеялась я тогда. — Кто за нами следить будет? Кому мы нужны с ипотекой?
— Бережёного Бог бережёт, а небереженого конвой стережёт, — отрезал отец.
Сейчас я была готова ему ноги целовать за эту паранойю.
— Витя, а датчик дыма мигает странно, — сказала я спокойно, снимая пиджак. — Сбой какой-то?
Витя даже голову не поднял, схватил со стола яблоко, грызанул смачно:
— Да я откуда знаю? Твой папаша навертел шпионских штучек, сам чёрт ногу сломит. Я в этом «умном доме» сам как гость, то мигает, то пищит... Лучше скажи, ты маме моей звонить будешь? Она там... волнуется.
Он врал нагло, глядя в глаза, и был уверен, что я дурочка, поверю про маму, про рынок и про чай с печеньем.
— Позвоню, — кивнула я. — Сейчас только в душ схожу, голова раскалывается.
Я зашла в ванную, закрыла дверь на защёлку, включила воду на полную мощь, достала телефон, руки дрожали, но пальцы помнили пароль.
Приложение «SmartHome Security» открылось мгновенно. «Архив записей», «Кухня, Сегодня, 14:30».
Достала наушники.
— Я музыку послушаю, Вить! — крикнула сквозь дверь. — Не трогай меня полчаса!
Нажала Play.
Как «техническая дурочка» превращается в железную леди
Я лежала в горячей воде, но меня трясло, зуб на зуб не попадал, будто я в прорубь нырнула. Экран телефона светился в полумраке ванной, картинка была хоть кино снимай, отец денег на оптику не пожалел: 4К, угол обзора сто восемьдесят градусов, видно каждую крошку на столе.
На видео за столом сидел мой Витя, а рядом, по-хозяйски закинув ногу на ногу, устроилась Жанна Валерьевна, главбух папиной фирмы. Женщина-калькулятор, у которой вместо души план счетов, а вместо сердца налоговый кодекс.
Никакой «мамой с пирожками» тут и не пахло, зато «Баккарой» несло даже через экран.
Жанна листала папку с документами.
— Короче, слушай сюда, — её голос в профессиональных наушниках звучал без единой эмоции, будто она не захват фирмы обсуждала, а закупку канцелярских скрепок. — Старик сдал, после последнего скачка давления он вообще туго соображает, завтра идеальный момент.
— Жанн, ну ты это... — Витя нервно крутил в руках мою любимую чашку. — А если он читать начнёт? Папаша у Маринки въедливый, старой закалки, каждую запятую проверяет.
Жанна хмыкнула, поправила очки в дорогой оправе:
— Не начнёт, я подготовила «рыбу», схема проверенная, смотри.
Она разложила бумаги веером.
— Сверху лежат реальные отчёты о прибыли за квартал. Старик расслабится, обрадуется, что фирма на плаву, а вот здесь, внизу... — она вытащила лист. — Приказ о назначении тебя И.О. директора с полным правом подписи. Скажем, что ему надо в санаторий срочно, путёвка горит, а дела не ждут, ты же любимый зять, сынок, тебе доверяет больше, чем себе.
Витя почесал затылок, лицо у него было красное, потное, жадность боролась со страхом.
— Ну, допустим, получу я доступ, а дальше что?
— А дальше, Витенька, дело техники, — Жанна хищно улыбнулась. — Выведем активы за сутки, у меня уже фирмы-однодневки готовы. Счета обнулим, оборудование спишем как устаревшее, к понедельнику от компании твоего тестя останутся только рожки да ножки, и долги перед налоговой.
Я смотрела на это и не верила, это же мой муж, человек, с которым я сплю, ем, ипотеку плачу, а он сидел и кивал, как китайский болванчик.
— Слышь, а Маринка? — вдруг спросил он. — Она ж визжать начнёт, квартира-то на ней.
Жанна отмахнулась:
— А Маринка твоя останется с носом и с ипотечной квартирой, которую мы на неё же и повесим как созаёмщика. Фирма банкрот, банк придёт за обеспечением, пусть продаёт почку, пусть на паперть идет. Тебе-то что? Ты при деньгах будешь, мы на острова улетим, пока тут суды будут разбираться, она у тебя дура, Вить, поплачет и успокоится.
Витя заржал.
— Ну это да, насчёт ума там конь не валялся, до сих пор верит, что я на рыбалку езжу, когда мы с тобой в «Хилтоне» зависаем. Женщина всегда права, ага... Ну, Жанка, ну голова!
Он потянулся к ней, попытался ущипнуть, Жанна ударила его по руке папкой.
— Руки убери, завтра ужин, это дедлайн. Если облажаешься, я тебя сама закопаю, понял?
— Понял, понял, чё ты начинаешь... — пробурчал он. — Всё будет в ажуре.
Я нажала на паузу, страха и боли не было, всё выгорело за эти пять минут, осталась только ярость.
«Техническая дура», значит? «Конь не валялся»?
Я вылезла из ванны, вытерлась тем самым полотенцем, которое висело на моём месте. В зеркале отразилась женщина с очень злыми глазами, была уже не Маринка-хохотушка, а дочь своего отца, который в девяностые завод от бандитов отстоял.
— Ну что, Витя, — сказала я своему отражению. — Будет тебе ужин и «Хилтон», и острова, вот только климат там суровый, говорят.
Я накинула халат и вышла, шоу должно продолжаться.
Звонок свекрови, который расставил всё по местам
Я вышла на кухню, завернутая в халат, Витя уже успокоился, развалился на диване, в телефоне в «танчики» играет, увидел меня и дёрнулся, но тут же расплылся в улыбке:
— Ну что, полегчало, Мариш? Я ж говорю, тебе отдыхать надо больше.
— Полегчало, — кивнула я, беря со стола свой телефон. — Дай, думаю, Валентине Ивановне наберу, спасибо скажу за пирожки, а то неудобно, человек старался, вёз...
У Вити телефон из рук чуть не вывалился, глаза округлились.
— Марин, да поздно уже! Девятый час. Спит она, поди, да давление у неё, не тревожь старушку, завтра наберёшь!
— Да ладно тебе, она «Поле Чудес» по пятницам смотрит, не спит, — я нажала вызов и включила громкую связь.
Гудки шли долго, Витя вскочил, начал делать мне знаки руками, мол, сбрось, сбрось! Лицо пошло красными пятнами.
— Алло? — раздался в трубке голос свекрови. — Мариночка? Ты, деточка? Прилетела уже?
— Прилетела, Валентина Ивановна! — я улыбалась, глядя на бледнеющего мужа. — Вот, звоню спасибо сказать, Витя говорит, вы заходили сегодня, пирожков с капустой принесли, вкусные наверное...
Пауза, Витя зажмурился.
— Пирожков? — голос свекрови стал твёрже. — С капустой? Мариночка, дочка... Я сегодня с радикулитом пластом лежу, до туалета еле ползаю, какие пирожки? Какой заходила?
Витя начал беззвучно шевелить губами, изображая пантомиму «она забыла, у неё склероз».
— Ой, — я сделала удивлённое лицо. — Значит, Витя перепутал что-то или пошутил.
— Пошутил... — вздохнула Валентина Ивановна. — Ох, Маринка, не нравятся мне эти шутки, Витька всегда был падкий на лёгкое, ещё со школы. Врёт он тебе... Грязь это всё, дочка, а грязь душу марает.
Витя схватился за голову и рухнул обратно на диван.
— Ты вот что, — вдруг сказала свекровь. — Ты, дочка, документы спрячь на квартиру, на счета, чует моё сердце неладное. Он мне вчера звонил, деньги просил, на раскрутку какую-то, я ему сказала: «Бог подаст, а ты работать иди», ирод он, прости Господи, хоть и сын мне. Бумеранг, он ведь не промахивается.
— Спасибо, Валентина Ивановна, — тихо сказала я. — Выздоравливайте. Я... я всё поняла.
— С Богом, деточка.
Я нажала «отбой». Витя поднял на меня глаза, сейчас начнёт врать, скажет, что мама перепутала дни, что это был сюрприз...
— Ну, мать даёт! — нервно хохотнул он. — Совсем старая стала, забывает всё. Я ж говорю, склероз! Приходила она, просто... ну, постеснялась сказать, что плохо себя чувствовала.
Я посмотрела на него.
— Наверное Вить, старость, не радость. Ладно, пойду спать, устала я.
Развернулась и ушла в спальню, внутри всё клокотало, но внешне я была спокойна. Свекровь, сама того не зная, дала мне карт-бланш, даже родная мать его раскусила. Теперь мне не жалко, теперь только по закону.
Вместо женской истерики мы готовим юридическую мышеловку
Кабинет отца встретил меня запахом корвалола и дорогой кожи, этот запах я знала с детства: так пахли кризисы девяносто восьмого, рейдерские захваты нулевых и вот теперь предательство любимого зятя.
Отец сидел в кресле, сгорбившись, рука дрожала, стакан с водой стучал о графин мелкой, противной дробью: дзынь-дзынь-дзынь.
Зато Глеб, начальник службы безопасности, был спокоен как удав, стоял у окна, просматривая то самое видео на планшете, и лишь брезгливо кривил губы.
— Выключай, Глеб, — хрипло попросил отец. — Сил нет на эту... грязь смотреть.
Глеб нажал паузу, на стоп-кадре лицо Жанны застыло с открытым ртом.
— А зря, Иван Петрович, врага надо знать в лицо, даже если это лицо хочется кирпичом поправить, — Глеб бросил планшет на стол. — Ну что, мелодраму посмотрели, теперь давайте к делу, сопли жевать некогда, у нас ужин через два часа.
Он подошёл к столу и начал раскладывать бумаги.
— Значит так, — Глеб постучал пальцем по стопке. — Жанна баба умная, но у неё есть одна беда, слишком самоуверенная, привыкла, что вы, Иван Петрович, подмахиваете документы не глядя: «Жанночка проверила, значит верно», вот на этом и сыграем.
— Она бухгалтер от Бога, — вздохнул отец, протирая очки. — Двадцать лет вместе... Как она могла?
— Как-как... Молча и с удовольствием, — огрызнулся Глеб. — Бред сивой кобылы эти ваши сентиментальности, люди не меняются, они просто проявляются. Вы бы лучше о фирме думали, а не о её моральном облике.
Подвинул к отцу две папки.
— Смотрите, вот этот синий скоросшиватель, то, что притащит она. А вот эти листы, — Глеб достал из своего портфеля несколько страниц, отпечатанных на точно такой же бумаге, — это наша закладка.
Я подошла ближе, вчитываясь в текст, смысл бил наповал.
— Это что? — я подняла брови. — Акт внутренней ревизии?
— Именно, — Глеб усмехнулся, и улыбка у него вышла злая. — Читайте, Марина Ивановна. Пункт первый: признание недостачи в размере десяти миллионов рублей. Пункт второй: согласие на полное возмещение ущерба за счёт личного имущества. И вишенка на торте: приказ об увольнении Жанны Валерьевны за утрату доверия, задним числом.
— Глеб, ты нормальный? — я посмотрела на него как на сумасшедшего. — Она что, слепая? Она же читать будет!
— Не будет, — жёстко отрезал Глеб. — Вспомните психологию, ситуация стрессовая, Витя ваш будет суетиться, подливать вино, торопить. Вы, Иван Петрович, будете изображать умирающего лебедя, кашлять, просить воды, жаловаться на сердце. Жанна будет на нервах, и её цель получить подпись внизу страницы, а на текст смотреть не будет, а будет смотреть только на руку отца.
Глеб ловко вложил свои листы под обычные накладные.
— Мы подсунем это под видом «Приложений к договору о передаче полномочий», заголовки я сделал похожие, шрифт тот же. В суматохе, когда на кону миллионы, жадность глаза застилает, крысы видят сыр, а не мышеловку.
Отец сделал глоток воды, в глазах появился тот самый жёсткий блеск, которого боялись конкуренты.
— А если Витька полезет проверять? — спросил он тихо.
— Витька? — Глеб фыркнул. — Не смешите мои тапочки, он в документах разбирается как свинья в апельсинах. Он уже мысленно на Бали, коктейли пьёт, ему главное, чтобы вы закорючку поставили.
Глеб подошёл к книжному шкафу, отодвинул том Большой Советской Энциклопедии и прикрепил крошечную камеру-глазок.
— Вот так, прямо на уровень стола смотрит, хочу видеть её лицо, когда она это подпишет, ведь это будет лучше любого кино.
— Жёстоко это, Глеб, — покачала я головой, но внутри чувствовала мрачное удовлетворение.
— Жёстоко, это отца родного кидать на старости лет, — отрезал Глеб, проверяя картинку на телефоне. — А это санитарная обработка помещения. Всё Иван Петрович, галстук ослабьте, вид сделайте помирающий, а ты Марина испуганная дочь, которая не понимает, что происходит.
— А ты?
— А я в соседней комнате, с попкорном и группой быстрого реагирования.
Глеб подмигнул, но глаза оставались холодными.
— Шоу начинается, дверь открывайте, гости дорогие уже паркуются, видел в камеру Витя Жанне дверцу машины открывает, джентльмен хренов.
Отец тяжело поднялся, опёрся на стол, на секунду передо мной снова был «Железный Иван». Потом выдохнул, сгорбился и шаркающей походкой пошёл к двери.
Ловушка взведена.
Как жадность собственноручно подписывает себе волчий билет
В столовой было душно, на столе стыла утка с яблоками, Витя суетился вокруг отца, подливал в бокал красное вино, сам пил уже третий, и капли пота блестели у него на лбу.
— Бать, ну ты давай, за здоровье! — Витя говорил громко, фальшиво. — Санаторий, это вещь! Сосны, воздух, процедуры... А мы тут попашем, я ж не чужой, спину подставлю.
Отец сидел во главе стола, с расстегнутым воротом рубашки, играл гениально, даже я на секунду поверила, что передо мной не «железный Иван», а сломленный старик.
Жанна Валерьевна сидела справа, к еде не притронулась, перед ней лежала синяя папка, барабанила пальцами по кожаному переплёту, нервы.
— Иван Петрович, — её голос резал слух, — давайте формальности уладим, вам отдыхать надо, режим, а банку документы нужны завтра к девяти утра.
— Да-да, Жанночка... — отец тяжело вздохнул, потянулся за очками. — Что-то душно мне, воздуха не хватает.
— Витя, открой окно! — скомандовала Жанна, даже не глядя на моего мужа.
Витя подорвался, бросился к створке, Жанна отвернулась от сквозняка, прикрывая прическу.
В эту секунду всё и случилось, отец якобы полез в ящик стола за футляром для очков, одно неуловимое движение, и верхняя часть стопки бумаг, которую приготовила Жанна, исчезла в ящике, а на стол легла точно такая же с виду пачка.
Я вцепилась в салфетку, сердце колотилось, Витя вернулся, плюхнулся на стул:
— Ну всё, свежо! Давайте подписывать, пока не началось... в смысле, пока голова свежая.
Жанна раскрыла папку, подвинула листы отцу.
— Вот здесь, Иван Петрович. Приказ о передаче полномочий и доверенность.
Отец надел очки, рука с ручкой зависла над бумагой.
— Эх, Витя... — прохрипел он. — Принимай хозяйство, тяжело завод тянуть, смотри, не развали.
— Да я зубами грызть буду! — Витя аж привстал, глаза горят, уже видит себя в кресле шефа. — Не бойся, батя!
Отец черканул подпись, Жанна выдохнула, но тут же перевернула страницу.
— А теперь здесь, это приложения для банка и налоговой. Витя, ты тоже визируй, как принимающая сторона, а я как главбух, процедура такая.
Это был момент истины, жадность застилает глаза, Жанна торопилась, видела, что старик «поплыл», что победа у неё в кармане. Даже не вчитывалась в текст, заголовки-то знакомые, шрифт тот же.
Отец подписал, пододвинул Вите, и он не глядя, махнул закорючку.
— Жанна Валерьевна, ваша очередь, — тихо сказал отец.
Жанна схватила ручку.
— «Подтверждаю правильность данных...» — пробормотала она на автомате и размашисто расписалась на трёх экземплярах.
Дверь в столовую открылась, на пороге стоял Глеб, в руках телефон, камера направлена прямо на Жанну.
— Добрый вечер в хату, — ухмыльнулся он. — Или, как говорят у нас в бухгалтерии, сальдо с бульдой сошлось.
Жанна дёрнулось, прижала папку к груди:
— Ты кто такой? Иван Петрович, почему посторонние?
Отец снял очки, спина выпрямилась, бледность исчезла, а в глазах появился насмешливый блеск.
— Это не посторонний, Жанна, это свидетель, а теперь... положи папку на стол и читай.
— Что читать? — Витя растерянно переводил взгляд с меня на отца. — Мы ж всё подписали, мы ж...
— Читай вслух, Жанна Валерьевна! — рявкнул Глеб, подходя к столу. — Пункт четвёртый документа, который ты только что завизировала своей дорогой ручкой.
Жанна побледнела, руки затряслись, открыла папку, впилась глазами в текст.
— «Настоящим подтверждаю... наличие кассового разрыва...» — её голос сорвался на визг. — «Обязуюсь возместить недостачу в размере десяти миллионов рублей из личных средств...» Это что?!
Она вскочила, опрокинув стул.
— Это подлог! Я этого не писала!
— Зато подписала, — спокойно заметила я. — Собственноручно и Витя подписал, что он в курсе твоих махинаций и принимает дела с этой недостачей. Поздравляю, любимый, ты теперь директор долговой ямы.
Витя осел на стул.
— Марин... Ты чего? Какая яма? Жанн, скажи им!
Жанна попыталась рвануть бумаги, скомкать их, но Глеб перехватил её руку.
— Не советую, гражданочка, оригиналы уже в облаке, видеофиксация велась с трёх точек.
— Вы... вы не посмеете! — зашипела она, и вдруг вся её надменность, весь этот лоск бизнес-леди слетел, осталась загнанная в угол, испуганная тетка. — Иван Петрович, я же двадцать лет... Я же для вас... Бес попутал!
— Бес тут ни при чём, — отец встал, возвышаясь над столом. — Жадность тебя попутала, Жанна и глупость, думала, я старый маразматик, спишешь меня в утиль и будешь жировать?
Взял папку двумя пальцами.
— Здесь твоё чистосердечное и приказ об увольнении по статье: «Утрата доверия». С такой записью в трудовой тебя даже билетершей в цирк не возьмут, волчий билет так сказать , Жанночка.
— А я? — пискнул Витя. — Бать, я же не знал! Она меня запутала! Марин, скажи им, я ж муж твой!
Я посмотрела на него, на эти бегающие глазки, на потные руки, которыми он тянулся ко мне, вспомнила чужое полотенце, запах «Баккары» в моей ванной.
— А ты, Витя, пиши по собственному или пойдёшь соучастником по сто пятьдесят девятой статье, мошенничество, группа лиц по предварительному сговору, ну лет пять дадут, если повезёт.
— Ты не сделаешь этого! — заорал он, вскакивая. — Я у тебя полквартиры отсужу! Я...
В прихожей раздался звук домофона, Глеб посмотрел на часы.
— О, а вот и кавалерия, пунктуальные ребята.
Витя рухнул обратно на стул, закрыв лицо руками, Жанна застыла, глядя в одну точку, ужин окончен.
Свежий воздух, пирожки и жизнь без предателей
Прошло две недели, квартира казалась гулкой и огромной, как после генеральной уборки, хотя мебели меньше не стало. Исчезли только Витины гантели, о которые я вечно спотыкалась в коридоре, да его куртка с вешалки. И знаете… дышать стало легче, будто форточку открыли, которую годами заклеивали на зиму.
Глеб звонил утром, доложил: следствие идёт, статья 159-я, «мошенничество», Жанна наняла дорогих адвокатов, грызётся за каждый пункт. А Витя… Витя, как и ожидалось, сдал всех, подписал явку с повинной, надеется на условный срок. Ущерб отец решил не взыскивать, сказал: противно мараться, пусть живут как знают, это уже не моя война.
В дверь позвонили, на пороге стояла Валентина Ивановна, в старом бежевом плаще, в смешной вязаной шапочке, а руках объёмная кастрюля, укутанная в клетчатое кухонное полотенце.
— Явилась, не запылилась, — буркнула она себе под нос, но глаза прятала. — Пустишь, Марин или прогонишь? Имеешь право.
— Проходите, Валентина Ивановна, — я отступила в сторону.
Мы сидели на той же кухне, где ещё недавно разыгрывалась драма, только теперь тут пахло не «Баккарой», а жареной капустой и сдобным тестом.
Свекровь развернула полотенце, пирожки были ещё горячие.
— Я ведь, дочка, не просить за него пришла, — сказала она, глядя в свою чашку. — Натворил делов олух царя небесного, пусть отвечает. Я же ему говорила: «Витька, не бери чужого, горло перегрызет», не послушал, гордый больно, директором хотел стать… Эх.
Она отхлебнула чай.
— Жалко его, дурака, сын ведь, но тебя мне жальче было бы, если б стерпела. Правильно ты всё сделала, Марина, гнойник резать надо, пока кровь не заразил.
Я посмотрела на неё, маленькая, старенькая, в ней не было злобы, а только усталость и та самая материнская боль, которую не вылечить ни судом, ни временем.
— Вы ешьте, Валентина Ивановна, — я придвинула к ней вазочку с вареньем. — И Вите передайте… если позвонит, что я зла не держу, но замки я сменила.
Свекровь усмехнулась, уголки глаз собрались в лучики морщин:
— Сменила и слава Богу, Бережёного Бог бережёт. А Витьке я передам, ума бы ему кто передал.
Она ушла через час, я закрыла за ней дверь, постояла в тишине. Взгляд упал на потолок,
система работает штатно, я дома и в безопасности.