— Ой, Олька! Ты ли это? — Марина тянет слова так медленно, будто я — раздавленное насекомое на лобовом стекле её новенького авто.
В руках у неё мой старый зонт. Тот самый. Ржавые спицы торчат во все стороны, как переломанные кости. У супермаркета давка, тележки скребут по плитке — сссс-сссс — а я стою и чувствую, как липкие ладошки Тёмы впиваются мне в шею. Сын капризничает, он устал. От моей куртки пахнет мокрой шерстью и старым страхом, а от Марины — жасмином и очень большими деньгами. Она смотрит на мой облезлый вид, на эти растоптанные кроссовки, и в глазах у неё этот мерзкий, липкий смешок. Словно кошка когтями по стеклу.
— Жаль тебя, — говорит она, поправляя золотую пряжку на сумке. — Все мы когда-то ошибаемся, но чтобы так... опуститься?
Жалеет. Меня! Ту, которая три года назад ввела её в этот круг. В тот момент я поняла одно: либо я сейчас окончательно врасту в этот грязный асфальт у «Пятерочки», либо... Но разве можно выплыть, когда на шее долги, а в руках — ржавый зонт?
Первый месяц я просто выла. В подушку, чтобы Тёмка не слышал. Денег не было даже на нормальный порошок, вещи пахли дешевой химией и какой-то тотальной безысходностью. Марина же не просто ушла из моей жизни, забрав клиентов и остатки репутации — она оставила после себя ядовитый шлейф. Звонила общим знакомым, притворно вздыхала: «Олечка совсем не справляется, бедняжка, видать, нервишки сдали». А я? Я просто собирала себя по кускам. Понимаешь, злость — это чертовски хорошее топливо. Лучше любого кофе.
К исходу второй недели я достала свой старый ноутбук. Тот самый, который Марина называла «допотопным хламом». Ночь за ночью. Глаза лопались от красных сосудов, превращаясь в два кровавых пятна на бледном лице. Спина стала одним сплошным зажатым нервом. Я вспоминала всё. Весь тот аудит, все схемы, все тонкости логистики, которыми я когда-то делилась с ней по доброте душевной.
К третьему месяцу я забыла, что такое сон больше четырех часов. Мои пальцы летали по клавишам, а в голове крутилась только одна картинка: лицо Марины. Ненависть — плохой советчик, но просто гениальный мотор. Я бралась за всё. Черные правки, тяжелые отчеты, мелкий консалтинг для тех, от кого Марина воротила нос. Сначала копейки. Буквально на хлеб и молоко. Потом — первые десять тысяч. Затем — пятьдесят. Знаешь, я не покупала себе новую одежду. Я покупала доступы к закрытым базам и софт. Тёмка ел яблоки, а я глотала горькую пыль своих амбиций, запертая в четырех стенах съемной однушки.
Мы встретились снова. Не у супермаркета, нет. Бизнес-центр «Атлант», самый верхний этаж, где воздух пахнет кондиционерами и властью. Я выходила из лифта, поправляя воротник кашемирового пальто — холодный глянец, идеальный крой, цвет «королевский синий». И вот она. Марина. Стояла у стойки регистрации, что-то истерично доказывая охраннику. Её не пускали.
Увидела меня. Её рот приоткрылся, как у выброшенной на берег рыбы.
Та самая золотая пряжка на её сумке, которая раньше казалась мне символом божественности, теперь выглядела... дешевкой. Позолота облезла, кожа потерлась.
— Оля? — выдавила она. Голос дрогнул, сорвался.
Я подошла вплотную. Близко. Так, чтобы она почувствовала мой парфюм — никакой мокрой шерсти, только терпкий бергамот и ледяная уверенность. Марина побледнела. Её лицо стало белым, как офисная бумага, а пальцы, унизанные кольцами, судорожно сжали ручку сумки. Она смотрела на мои туфли, на мой взгляд — прямой, тяжелый. В её глазах плескался не просто шок. Это был животный страх. Страх того, что «динозавр», которого она похоронила, не просто выжил. Он вернулся, чтобы забрать свое.
— Ты... как ты здесь? — прошептала она, и я увидела, как у неё начала мелко-мелко дрожать нижняя губа. Руки у неё тряслись. Она попыталась улыбнуться, но получилась какая-то жалкая гримаса боли.
Я не стала кричать. Зачем? Сила — это когда тебе не нужно повышать голос, чтобы тебя услышали. Я просто прошла мимо, едва задев её плечом, и бросила через плечо, не оборачиваясь:
— Зайди ко мне в кабинет через десять минут. Если хочешь, чтобы твой муж сохранил хотя бы этот жалкий контракт с холдингом.
Через десять минут она сидела передо мной. Сжалась в кожаном кресле, которое явно было ей не по размеру. Куда делась спесь? Куда делся тот зонт со ржавыми спицами? Теперь она смотрела на меня снизу вверх. Без преувеличения. Моя новая позиция в совете директоров давала мне право стереть их семейный бизнес в мелкую пыль одним коротким росчерком пера. И она это прекрасно понимала.
— Оль, ну мы же подруги... — начала она, и голос её превратился в тонкий, противный писк. — Помнишь, как мы начинали?
— Помню, — отрезала я. — Помню «Пятерочку». Помню ржавый зонт. Помню, как ты жалела меня, стоя в своих шпильках на моем достоинстве. Теперь правила изменились, Марина. Теперь ты будешь работать на моих условиях. Или не будешь работать вообще. Выбирай. Быстро.
Она молчала. В кабинете повисла такая густая тишина, что было слышно, как тикают мои новые часы. Дорогие. Стальные. Холодные. Она кивнула. Просто кивнула, не поднимая глаз. Её позиция теперь была предельно ясна: она проиграла всё. Должность, влияние, гордость. Теперь её благополучие зависело от одного моего кивка.
Прошло еще полгода. Тёмка теперь ходит в лучший частный сад города. У него больше нет липких ладошек от дешевых леденцов — только здоровый румянец и уверенность в том, что мама может всё. А я? Знаете, я больше не боюсь дождя. И зонтов у меня теперь десяток, один лучше другого, но тот, ржавый... я его сохранила. Стоит в углу как напоминание.
Марина работает моим младшим ассистентом. Да-да, именно так. Она приносит мне кофе (без сахара, как я люблю), следит за моим расписанием и забирает вещи из химчистки. Каждый раз, когда она заходит в кабинет, она опускает глаза. Теперь молчит уже она. А я смотрю в панорамное окно на город и понимаю: та сцена у супермаркета была лучшим подарком судьбы.
Боль — это просто способ содрать старую, дряблую кожу, чтобы выросла новая. Крепкая. Бронированная.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.
Каждое утро я вижу её лицо — бледное, покорное, лишенное былого искусственного блеска. И знаете что? Мне ни капли не жаль. Справедливость — это не когда все вокруг водят хороводы и улыбаются. Справедливость — это когда каждый в итоге получает ровно то, что заслужил. Без скидок на «старую дружбу» и былые заслуги.
Вы всё еще думаете, что прошлое нельзя переписать? Посмотрите на меня. Я переписала его золотом по тяжелому мрамору. Теперь я диктую условия, а те, кто смеялся мне в спину, стоят в очереди, чтобы просто со мной поздороваться.
А вы? Вот вы, читающие это прямо сейчас. Вы бы смогли нанять своего злейшего врага, чтобы он каждое утро подавал вам кофе, напоминая о вашей абсолютной, тотальной победе? Или вам всё еще не хватает злости, чтобы перестать быть жертвой и стать той, кто держит в руках не ржавый зонт, а весь этот чертов мир?
Может ли одна купюра стать плевком в душу?
У супермаркета "Пятерочка". Толкотня у касс, тележки скребут по плитке. И она. Ну, Марина. Вся такая... идеальная. Золотая пряжка на сумке, шпильки цокают, как метроном. И зонт. Мой зонт. Вернее, тот, который когда-то был моим. Ржавые спицы торчат во все стороны, как кости.
"Боже, – думаю, – неужели?"
Она подходит, улыбается. А у меня Тёма на руках, липкие ладошки вцепились в шею. Пахнет мокрой шерстью от старой куртки.
– Ой, Олька! Увидела динозавра, – тянет Марина, как будто. – Ты ли это? Ведь... А я думаю, кого это я вижу с таким... зонтиком? И смешок. Как будто кошка когтями по стеклу.
А я стою, как оплеванная. Хочется провалиться сквозь землю. Она еще что-то щебечет про "тяжелую жизнь", про "все мы когда-то ошибаемся". Про то, как "жаль" меня. Жалеет, понимаете? Меня! Ту, кто сейчас разгребает ее грехи. Ту, кто годами молчит, чтобы ее "идеальная" жизнь не рухнула.
А внутри… клокочет. Ненависть. Жгучий стыд. За себя. За Тёму. За этот дурацкий зонт. За все.
Холодно. Хотя на улице вроде и не минус. Холод внутри. В позвоночнике лед. И запах ее духов… жасмин, вроде. Дорогой. Бьет в нос. Напоминает… о другом. О том, чего уже не будет.
Глаза жжет, и ком в горле. Дышать тяжело. Тёма притих, прижался крепче. А я… я стою и молчу. Как дура. Как всегда. Молчала двадцать лет. И вот опять.
И тут она достает деньги. Пятитысячную купюру. Новую, хрустящую. И протягивает мне. С видом… как будто подачку кидает бездомной собаке.
– Возьми, Оль. Купи себе… ну, хоть зонтик нормальный.
И бросает ее. Прямо в грязь. Под ноги. Считает, что она на вершине. Марина, блин. Королева.
Я решаю. Прямо сейчас. Достаточно. Двадцать лет я молчала. Двадцать лет подтирала за ней дерьмо. Двадцать лет притворялась, что ничего не знаю. Хватит. Я ей покажу. Я докажу. И себе, и ей. Что я не "Олька с дырявым зонтиком", что я что-то стою, что я… что я еще.
Я сильнее. Намного сильнее. Только как? С чего начать? Звонок, с Тёмой на руках… И тут. Номер незнакомый. Беру трубку.
«Ольга? Это… Андрей. Я нашел кое-что. Ты должна – вот что я хочу сказать... это увидеть».
«Увидеть? Должна увидеть, да. Что еще я? После всего этого липкого дня? После унижения? После этой…» Да. Зонт. Воздух. Ржавые спицы скрипят, царапают. До сих пор помню этот звук. Брр… как… Марина… Господи, Марина. Под дождем. Золотая пряжка. Цокот каблуков по плитке – как выстрелы. Тогда казалось – приговор.
А сейчас… сейчас. Это был звонок. Будильник. Но тогда… тогда я стояла. Как вкопанная. Тёма прижался, ладошки липкие, маленькие. Чувствует. Дети… они всегда чувствуют. Мокрую шерсть этого зонта… запах её духов, жасмин… Меня тошнило.
Сколько стоит отказ от собственного сына? Вопрос, который грыз меня изнутри. Флешбэк. Как пощечина. Больничная палата. Белые стены. Холод. Молчание врачей. И её слова… как сейчас помню: «Я молодая. Я хочу жить. Строить карьеру. Дети… это не для меня». Помню, как она уезжала. В такси. А я… я осталась. С этим комочком. С Тёмой. С долгами по ипотеке. Со съемной квартирой. Со страхом. Сомнениями. Смогу ли? Потяну ли? Боже… как я боялась. Но не могла. Не могла его бросить. Не могла и поступить так, как она. Но как жить дальше? Чем кормить? Где взять денег?
Мамино кольцо. Единственное, что осталось. Золото. С рубином. Она всегда говорила: «Береги его, Оля. Это память». Память? Какая память? Сейчас нужна еда. И адвокат. Продала. В ломбарде. За копейки. Но хватило на первый взнос. На консультацию. На надежду.
Опека. Кабинет. Холодный свет. Липкие руки чиновницы. Бумаги. Вопросы. Давление. «Вы уверены, что сможете обеспечить ребенку достойное будущее? У вас есть жилье? Работа? Доход?»
Я молчала. Что я могла ответить? Съемная квартира. Долги. Подработка фрилансом. Это не «достойное будущее». Это выживание. Но я боролась. Упиралась. Доказывала. Что я – мать. Что я люблю его. Что я не отдам.
И вот. Звонок Андрея. «Ольга? Это… Андрей. Я нашел кое-что. Ты должна это увидеть».
Что он нашел? Что это значит? Что еще может случиться? Тысяча мыслей в голове. Страх. Надежда. Отчаяние. И дождь. Не перестает. Стучит по зонту. Скрежет металла по асфальту…
Что произошло в кабинете опеки за час до встречи под дождем? Что он скрывает? Что он знает? Андрей… Зачем ты позвонил?
Боже, этот запах… запах мокрой шерсти и чего-то сладкого, удушливого, как у Марины. Снова. Я зажмурилась, пытаясь выкинуть его из души. И этот скрежет. Металл по асфальту. Будто кто-то рвал мою жизнь.
«Вы уверены, что сможете обеспечить ребенку достойное будущее?» – её голос. Холодный, безжизненный, как этот кабинет. Липкие пальцы чиновницы перебирали бумаги, а моя жизнь – просто строка в отчете. Я молчала.
Дышали нищетой. Съемная квартира, фриланс, который держался на честном слове и моих бессонных ночах. Это не "достойное будущее". Это выживание.
Но я – мать. Я не отдам. Никогда.
Я помнила, как продала мамино кольцо. "Береги его, Оля, — вот что я хочу сказать... — говорила она. — Это память". Память? Сейчас нужна была еда. И адвокат. В ломбарде за копейки. Но хватило. Хватило на первый взнос. На консультацию. На надежду.
Этот дождь… Он лил как из ведра, и старый зонт, ржавые спицы которого казались моими собственными костями, скрипел, не справляясь. Скрежет металла по мокрому асфальту. Каждый удар капель – как молотком по голове.
"Вы уверены?"
И тут звонок. Андрей. Голос его – как спасательный круг. "Ольга? Я кое-что нашел. Ты должна это увидеть".
Что? Что он нашел? Что это значит? Сердце забилось так, же. Страх. Надежда. Отчаяние. Все смешалось в одну липкую, удушливую массу. Я бросила зонт на пол – пусть скрипит. Все равно.
Он остановился у двери, протягивая папку. "Вот", – сказал он. Золотая пряжка на его сумке блеснула. Или на моей? Я не помнила. Руки открывала.
Фотографии. Документы. И вдруг… его лицо. Марина. И рядом… маленький, крошечный Тёма. Его глаза. Его нос. Неужели…
"Это… это ну Андрей, – его голос снова. – Я нашел кое-что. Ты должна это увидеть".
Я смотрела на папку. На фотографию. И понимала. Не могла поверить. Но понимала. И тут. В тишине, которая вдруг оглушила, прозвучал первый шаг. Цокот шпилек по плитке. Она. Марина. И Тёма. Боже.
"Ты там как? Еще не свихнулась?"
Это был голос Андрея. Поздний вечер. Тишина в квартире давила, как мокрый компресс. Я только что прокрутила в голове её пост в соцсетях – Марина. Идеальная картинка. Счастливая мать, заботливая жена, успешная благотворительница. А за этой картинкой – годами. И я знала. Знала, что за каждой улыбкой, за каждой слезинкой, показанной миру, кроется расчет. Холодный, ублюдочный расчет.
"Да ладно, Андрюх, как обычно. То есть, никакущая", – я старалась говорить ровно, но голос предательски дрожал. В квартире пахло пылью и остывшим кофе. В воздухе висела такая тишина, что казалось, слышно, как гниет на подоконнике засохший букет.
"Оль, я тут это… кое-что накопал. Помнишь, про Марину… ну, и то. Так вот. Она там, оказывается, чистит свое прошлое. Юридически. Прямо вот активно. Ищут, знаешь, всякие… ну, подводные камни. Чтобы, значит, ну ничего не всплыло. Как ты думаешь?"
Я молчала. В горле встал ком. Юридическая чистота. Для свадьбы с олигархом. А я – всего лишь "подводный камень"? Или, может, просто досадная помеха, которую надо убрать? Мозг отказывался верить. Это какая-то дурацкая шутка? Марина, которая всегда выставляла себя образцом добродетели, ищет способы замести следы?
"Что… что ты хочешь сказать, Андрюх?" – выдохнула я.
"Да то, что она, походу, готова заплатить. Много. За то, чтобы ты заткнулась".
Или… ну, сделала вид, что ничего не знаешь. Да вот. Она сказала, что ты… Может, захочет договориться.
Заплатить. Чтобы я заткнулась. Они, эти "идеальные", всегда так. Откупиться. Сначала унижают, потом пытаются. И то.
Запах её дорогого парфюма, жасмина и чего-то еще, слишком сладкого, словно приторная ложь, до сих пор вызывал тошноту. Мои руки. Они сами собой сжались в кулаки. Шершавая ручка старого зонта, который я все еще держала в другой руке, казалось, впивалась в ладонь. Ну и.
Скрежет металла по асфальту. Это звук её машины, которая подъезжает к подъезду. Моего воображения? Или это просто игра? "Она… она ищет меня?"
"Ну, да. Через общих знакомых. Говорит, что хочет решить всё… полюбовно."
Полюбовно. Вот. О, Боже. Я представила её лицо. Идеально накрашенное, с этой своей фирменной, фальшивой улыбочкой. Столько лет, ну и. Словно она не причинила мне столько боли. Словно ее ложь не разрушила мою жизнь. От меня. И теперь она хочет да что "полюбовно" решить, как избавиться?
Я смотрела. Липкие. От чего? Ну да. От страха? От злости? Или от предвкушения? Не знаю. Но я знала одно. Кто молчит. Я больше не буду той. Вот только. Не буду той, кого можно купить. "Андрюх… спасибо. Вот только. Ты… вот что я хочу сказать... не представляешь… спасибо."
Я бросила трубку. Тишина. И вдруг… Ведь. Цокот шпилек по плитке. Не снаружи. В коридоре. В нашем подъезде. Вот. Медленно. Вот это. Размеренно. Как будто кто-то идет прямо к моей двери. Сердце забилось, как бешеная птица в клетке. Это она? Не может быть. Так быстро?
Я встала. Ноги были ватными. Да вот. Подойдя к двери, я прислушалась. Цокот приближался. Да что. Я. Темно. Но я чувствовала… запах. Её парфюм. Жасмин. Он просачивался да что даже сквозь дверь. Вот только. И тут. У самой двери. Звук. Вот. Тихий. Же. Нежный. Ну и. Детский. Ну. "Мама… а… — одним словом... мы уже пришли?"
Мама. Тёма. Я всё поняла.
— Что ты здесь? – спросила она. Голос… сладкий, как патока. Ведь. Но глаза – злые. Как у змеи. — Пришла, – говорит. – Полюбовно… решить.
Полюбовно? Да она издевается! После всего, что она сделала, – "полюбовно"? Внутри всё заклокотало. Болью. Двадцать лет… Двадцать. С ее ложью. С ее… предательством. "Полюбовно". И вот она стоит, как ни в чем не бывало, и предлагает.
— Вот что я хочу сказать... – Мне захотелось смеяться. И плакать одновременно. — Продамся? – Ты думаешь, я? – спросила я. Голос дрожал. Не от страха. От ярости. Изнутри. Такой силы.
Она усмехнулась. Достала из сумки конверт. Толстый. Тяжелый. Положила на стол. Золотая пряжка на ее сумке блеснула в свете настольной лампы. Дорого. Очень дорого.
– Здесь… достаточно, – сказала она. – Чтобы ты забыла обо всем. И уехала. Навсегда.
Я смотрела. На ее наглую ухмылку. На ее дорогие часы. На ее… сытую жизнь. И вдруг почувствовала… холод. Ледяной холод. То. Я вдруг поняла. Мне. И то. Поняла. Что она считает меня… Что я готова продать все – но вот честь, достоинство, прошлое – за эти… бумажки.
Руки затряслись. Вот. Ноги стали ватными. Я сделала шаг назад. Вот.
– Забирай свои деньги, – прошептала я. – Мне ничего от тебя не нужно.
Она нахмурилась.
Сжала губы в тонкую линию. В глазах… злость. Чистая, неприкрытая злость.
«Ты пожалеешь об этом, – сказала она. – Я тебе обещаю».
И тут… Я увидела тень под дверью. Маленькую тень. С зонтиком. Ржавые спицы старого зонта торчали во все стороны. Зонтик… Тёмин. Он всегда с ним играет. В домик.
И я решила. Я не позволю ей. Не позволю ей купить меня. Не позволю ей купить моего сына. Я буду бороться. За себя. За него. За наше будущее.
«Убирайся, – сказала я. – И больше никогда не приходи сюда».
Она фыркнула. Подхватила сумку. И направилась к двери. И тут… дверь открылась. Вышел Тёма. С зонтиком. В руках. Маленький. Худенький. В старенькой пижаме. Глаза… большие. Испуганные. Смотрел на Марину.
А она… замерла. Как вкопанная. Смотрела на него. Молчала.
Запах жасмина ударил в нос. Смешался с запахом мокрой Тёминой пижамы.
«Мама, – прошептал Тёма. – А кто это?»
И Марина… посмотрела на меня. В ее глазах… Я не знаю, что там было. Удивление? Страх? Узнавание?
И я вдруг поняла. Это только начало. Самое начало. И правила буду устанавливать я. Но я ещё не знала. Не знала, что этот момент… изменит всё. Навсегда.
Запах её дорогих духов – жасмин, густой, почти осязаемый – ударил в нос, смешался с пылью, которую мы так долго не вытирали. Она стояла на пороге, золотая пряжка на её сумке слепила глаза. А я… я держала в руке ту самую купюру и ту, что Марина мне «одолжила», чтобы я «могла хоть как-то держаться на плаву».
«Держаться на плаву», но убирайся, и больше никогда не приходи сюда. Голос мой был хриплым, как будто я не говорила последние лет пять. Она фыркнула, легкий, едва слышный звук, полный презрения. Подхватила сумку. Кажется, я знала, сколько она стоит. И вот что она обо мне думает. Что я – дешёвая. Что меня можно купить и купить вот так, одной купюрой.
«Ты слишком простая, чтобы понять», – её голос, как шёлковая нить, скользил по воздуху. «Ты никогда не будешь на моём уровне».
Мои руки начали дрожать. Не от страха, нет. От злости. Такой холодной, обжигающей злости, которая заставляла всё внутри сжиматься. Я смотрела на неё, на эту самодовольную, уверенную в себе женщину, и чувствовала, как пульсирует кровь в висках.
Её время здесь, оно заканчивалось. «Я не знаю, что ты там себе надумала, – я сделала шаг вперёд, – но ты ошиблась. Сильно ошиблась».
Её глаза сузились. В них мелькнуло что-то похожее на… страх. Или просто раздражение. Неважно. Важно было то, что я держала в руке. Копию того самого документа. Документа об опеке. Он был немного мятый, но бумага всё ещё была крепкой, как и моя решимость.
Вот. Вот только я протянула…
Изменилось потому, что маска самодовольства сползла, обнажив… пустоту. Холодную, зияющую пустоту. Но это… это невозможно. И её — вот что я хочу сказать… — голос сорвался, потому что всё возможно, Марина. Хотя я улыбнулась, замерла, едва заметно. Особенно когда ты перестаёшь бояться. Потому что она… купюра выпала из её пальцев, шурша, упала на пол и рядом с той, что я держала, как будто символически. Но её сумка… вкопанная, тяжёлая и набитая, наверное, всеми её "успехами". Хотя она посмотрела на меня, потому что в её глазах — полное замешательство. Но и что-то ещё. Потому что словно она… вот что я хочу сказать… вдруг осознала, что игра, которую она так любила, повернулась против неё. Но… как? — прошептала она. Хотя неважно. Я кивнула. И важно, что теперь всё иначе. Но она стояла, как…
«Ты — дешёвка, Леночка. Просто пойми это и не мучайся».
Эти слова Марина, моя «любимая» родственница, бросила мне прямо в лицо. Спокойно так, поправляя золотую пряжку на своей сумке — та сверкала на солнце, аж глазам было больно. Это было двенадцать лет назад. Двенадцать лет я была «худшей невесткой», «недоразумением» и «бесприданницей». Я стояла тогда на пороге, сжимая в руках старый зонт с ржавыми спицами, и молчала. От моего пальто пахло мокрой шерстью, а от неё — густым, удушающим жасмином. Этот запах… он до сих пор у меня в горле стоит, как комок. Я тогда смотрела на неё и думала: неужели это навсегда? Неужели я так и буду стоять на этом грязном коврике, а она будет смотреть на меня сверху вниз? Но в голове стучал только один вопрос: когда же ты, наконец, подавишься своей спесью?
Первый месяц после того, как я ушла в никуда, был похож на затяжной прыжок в пропасть. Без парашюта. Марина тогда «сжалилась» — кинула мне купюру, мол, на первое время, «чтобы ты хоть как-то держалась на плаву». Ну-ну. Держаться на плаву… Я ту купюру не потратила. Я её на стенку приклеила, как напоминание о том, как глубоко я была в дерьме. К месяцу третьему я перестала плакать по ночам. Начала работать. Сначала просто помогала знакомым с бухгалтерией, потом — пошли заказы посерьёзнее. Мои руки тогда были постоянно липкими от сока Тёмы — маленький сын постоянно требовал внимания, а я сидела за ноутбуком по восемнадцать часов в сутки. Глаза пекло, спина ломилась, но я видела цель. Я видела тот день, когда запах её жасмина больше не будет вызывать у меня тошноту.
И вот, спустя восемь месяцев, этот день настал.
Она стояла на пороге моего нового офиса. Та же сумка, та же золотая пряжка, но что-то изменилось. Марина выглядела… поблекшей. А я сидела в своём кресле, и холодный глянец ламинированного приказа под моими пальцами казался мне самым приятным материалом в мире.
«Мне сказали, ты теперь тут… главная?» — её голос, этот шёлковый, скользящий голос, вдруг дрогнул.
Я медленно встала. Подошла к ней вплотную. Запах жасмина ударил в нос — густой, осязаемый, но теперь он смешался с пылью, которую в этом здании ещё не успели вытереть.
Я достала ту самую купюру, которую она мне «одолжила». Положила её прямо в её холёные ладони.— Забери. Мне чужого не надо, — сказала я.Её лицо побелело. Рот приоткрылся, руки начали мелко дрожать. Она смотрела на меня и не узнавала. В её глазах мелькнуло что-то… страх? Или просто раздражение? Неважно. Это было абсолютно неважно. Она поняла, что я больше не та девочка с ржавым зонтом.
Теперь всё иначе. Моя компания генерирует пятьсот тысяч в месяц, и это только начало. Вчера она позвонила сама. Впервые за всё время. Просила за сына — мол, мальчику нужна работа, а ты ведь «своя», поможешь. Я слушала её и улыбалась. Тихо так, про себя. Помогу ли я? Возможно. Но только на МОИХ условиях. Она будет приходить ко мне в кабинет, будет сидеть на краешке стула и ждать, пока я закончу разговор. Теперь правила устанавливаю я. Она работает на меня в некотором смысле — потому что её спокойствие теперь зависит от моей подписи. И она это знает. О, как она это знает! Больше никаких «дешёвок». Больше никаких оправданий. Я стою твёрдо, и земля под моими ногами больше не качается.
Прошло время, и я поняла одну штуку. Справедливость — это не когда злодея бьёт молния. Это когда ты становишься той молнией сама. Я смотрю в зеркало и вижу женщину, которая не просто выжила. Я вижу королеву этого маленького бетонного замка. Марина теперь звонит по субботам и молчит в трубку, не решаясь начать разговор. Теперь молчит уже она. И это молчание для меня слаще любого парфюма. Я не просто выстояла. Я выжгла старую жизнь дотла и построила на этом месте империю.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.
Вчера я видела её в торговом центре. Она выбирала сумку, но когда увидела меня — тупо замерла. Сумка выпала у неё из рук, а я просто прошла мимо, даже не кивнув. Зачем? Мы в разных лигах. Я победила. Полностью и бесповоротно. И знаете что? Это чертовски приятное чувство — осознавать, что ты больше никому ничего не должна. Я закрыла этот счёт навсегда.
А вы бы смогли так же — швырнуть в лицо врагу его «подачки» и начать с нуля, зная, что впереди только неизвестность?
