Раннее утро просачивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на кухонном полу бледные полосы света. Анна Петровна Корнилова, женщина за шестьдесят с коротко стриженными седыми волосами, осторожно вышла из гостевой комнаты и босиком направилась к раковине — хотелось выпить воды.
На полпути она резко остановилась. Подошвы прилипли к линолеуму с неприятным чавкающим звуком, будто кто-то разлил сладкий чай и так и не удосужился вытереть. Анна Петровна машинально посмотрела вниз — ступни уже покрылись сероватым налётом, смесью пыли и чего-то липкого.
В раковине стояла кружка с засохшим чайным ободком, рядом примостилась тарелка с хлебными крошками. На столе — открытая пачка печенья с надломленным краем, несколько крошек просыпались на клеёнку и так и остались лежать.
Анна Петровна тяжело вздохнула и прислонилась к дверному косяку. В груди разлилось странное чувство — не злость, скорее оторопь.
«Это квартира моего сына», — подумала она, оглядывая заставленные столешницы, мутное окно, пожелтевший тюль.
Где-то в глубине коридора щёлкнул будильник, послышалось сонное бормотание Алины. Начинался второй день её городского «отдыха».
***
Всю свою жизнь Анна Петровна прожила в посёлке Калиновка, в ста двадцати километрах от областного центра. Небольшой дом, оставшийся от родителей, она содержала в идеальном порядке: чистые полы, вымытые до скрипа окна, накрахмаленные занавески. Соседки заходили «на чай» и неизменно качали головами: «Нюра, как ты всё успеваешь?»
Она успевала. Работа в сельском магазине, огород в пятнадцать соток, куры, заготовки на зиму — всё крутилось, вертелось, требовало внимания. Анна Петровна привыкла засыпать с гудящими от усталости ногами и просыпаться с первыми петухами.
Сын Дмитрий вырос незаметно. Школа, ар мия, институт в городе — и вот уже двадцать лет, как он живёт отдельно. Женился на Алине, тихой девушке с большими серыми глазами. Свадьбу играли скромную, в кафе на окраине города. Анна Петровна тогда напекла три вида пирогов и привезла их в огромной корзине, застеленной вышитым рушником.
Молодые поселились в квартире Алины — двухкомнатной хрущёвке. Первые годы приезжали в Калиновку часто: на майские — копать картошку, летом — полоть и поливать, осенью — собирать урожай. Анна Петровна заранее готовила борщ с мозговой косточкой и ставила тесто на пироги. Дом наполнялся голосами, смехом, и она чувствовала себя нужной.
Но годы шли. Приезды становились реже, звонки — короче. Алина получила повышение, Дмитрий открыл небольшой бизнес. Огород всё чаще оставался на плечах одной Анны Петровны.
Этой весной тело окончательно отказалось подчиняться. Спина болела так, что разогнуться после прополки получалось только через несколько минут. Руки не держали тяпку, колени хрустели при каждом приседании. Впервые в жизни Анна Петровна посмотрела на свои грядки и подумала: «Хватит».
Она решила ничего не сажать. Мечта выкристаллизовалась как-то сама собой: засеять участок газонной травой, поставить скамейку под яблоней и хоть раз в жизни просто сидеть, смотреть на облака, никуда не торопиться.
А ещё — выбраться в город. Погулять по набережной, которую показывали в новостях после реконструкции. Сходить в театр на какой-нибудь лёгкий спектакль. Выпить кофе в кафе, как делают городские женщины её возраста.
Анна Петровна набрала номер сына. Дмитрий ответил бодро, почти весело:
— Мам, конечно приезжай! Мы с Алиной будем только рады. Погуляем, всё покажем. Давно надо было!
Она положила трубку и впервые за долгие месяцы улыбнулась.
Чемодан собрала небольшой: два платья, кофта на случай прохладных вечеров, удобные туфли для прогулок. На дно положила баночку своего варенья — гостинец невестке.
***
Дмитрий встретил её на автовокзале. Он раздался в плечах, у висков пробилась ранняя седина. Обнял крепко, подхватил чемодан.
— Хорошо выглядишь, мам! Отдохнёшь у нас, развеешься.
Квартира встретила Анну Петровну запахом застоявшегося воздуха. Алина была на работе, но оставила записку: «Добро пожаловать! Располагайтесь как дома».
Гостевая комната оказалась маленьким закутком с раскладным диваном и шкафом, забитым сезонными вещами. Анна Петровна повесила платья на единственный свободный крючок и вышла осмотреться.
В первый же день, оставшись одна, она начала замечать мелочи.
Слой пыли на подоконниках был таким плотным, что палец оставлял чёткую борозду. Засохшие капли соуса на плите бурели застарелыми кляксами. Зеркало в ванной помутнело от брызг зубной пасты и мыльных разводов. Полотенце для рук пахло сыростью — его явно не меняли несколько недель.
«Я приехала отдыхать», — сказала себе Анна Петровна, отводя взгляд от заросшей пылью люстры. — «Я здесь не хозяйка».
Она заварила себе чай и села на кухне. Ручка холодильника липла к пальцам. Клеёнка на столе хранила следы бесчисленных обедов. Под ногами похрустывали крошки.
К вечеру вернулись Дмитрий и Алина. Невестка выглядела усталой, но улыбнулась приветливо, спросила, как доехала. Ужинали полуфабрикатами из супермаркета — Алина разогрела замороженную лазанью в микроволновке.
— Ничего, что так просто? — спросила она. — Сил после работы нет совсем.
— Конечно, ничего, — откликнулась Анна Петровна, глядя, как невестка ест прямо из пластикового контейнера, не переложив на тарелку.
Ночью она долго не могла уснуть. Простыня пахла несвежестью, подушка сбилась комками. За стеной приглушённо бормотал телевизор.
На второй день раздражение уже копилось где-то под рёбрами, плотное и тягучее. Анна Петровна открыла шкафчик над плитой — ища чашку почище — и обнаружила липкие полки, заставленные банками с просроченными специями.
«Так жить нельзя», — мелькнула мысль, привычная и острая. Она тут же отогнала её.
Но вечером, когда Алина снова уткнулась в телефон, а Дмитрий ушёл смотреть футбол, Анна Петровна осталась на кухне одна. Она смотрела на жирный фартук, свисающий с крючка, на мутное окно, на сероватую затирку между плитками — и чувствовала, как внутри что-то сжимается.
***
На третий день она не выдержала.
«Немного прибрать», — решила Анна Петровна утром, когда Дмитрий и Алина ушли на работу. — «Просто для себя, чтобы было приятнее находиться».
Начала с плиты. Застарелый жир не поддавался обычной губке. Она нашла под раковиной соду, развела с уксусом, нанесла на поверхность. Пока ждала — протёрла ручки шкафчиков. Потом вернулась к плите, начала скрести.
Часы шли незаметно. Анна Петровна меняла тряпки одну за другой — они становились чёрными после нескольких движений. Она вымыла решётки, выскоблила конфорки, добралась до духовки. Внутри обнаружился забытый противень с присохшими остатками чего-то мясного.
К обеду плита сияла. Анна Петровна разогнулась — спина отозвалась тупой болью. Она села на табуретку, перевела дух и посмотрела на фартук. Жирные пятна бросались в глаза.
«Раз уж начала...»
Фартук она застирала в раковине. Потом протёрла холодильник снаружи и внутри, выбросила три просроченных йогурта. Вымыла окно — сначала изнутри, потом, рискуя, высунулась наружу с тряпкой.
К вечеру руки дрожали, ноги гудели. Анна Петровна опустилась на стул и только тогда заметила, что не выходила на улицу, не гуляла, даже не обедала толком — перехватила лишь кусок хлеба с чаем.
Ключ повернулся в замке. Вошли Дмитрий и Алина, оба уставшие после рабочего дня. Невестка скользнула взглядом по кухне.
— О, чище стало... — бросила она вскользь и тут же уткнулась в телефон, проходя в комнату.
Дмитрий улыбнулся:
— Мам, может, прогуляемся? Погода хорошая.
Анна Петровна посмотрела на сына. Он не замечал ни её дрожащих рук, ни тёмных кругов под глазами.
— Устала немного, — сказала она. — Завтра.
Но завтра она взялась за ванную.
***
Четвёртый день начался с тишины — особенной, какая бывает только в по-настоящему чистом доме. Анна Петровна прошлась по квартире медленно, как по музею, оглядывая результаты своего труда.
Полы блестели. Кухонные шкафчики, протёртые изнутри и снаружи, выстроились ровными белыми рядами. Посуда стояла аккуратными стопками — тарелки к тарелкам, чашки ручками в одну сторону. Пахло свежестью и лимонным средством, которое она нашла под раковиной и использовала куда щедрее, чем обычно расходуют в этом доме.
Даже балкон преобразился. Старые газеты отправились в мусор, стёкла отмыты до прозрачности, и теперь городской свет падал в комнату по-другому — чище, яснее.
Анна Петровна села на край разложенного дивана, где спала эти ночи, и положила руки на колени. Ждала чего-то. Может, радости. Может, того тёплого чувства завершённости, которое всегда приходило дома после большой уборки, когда садишься на крыльцо с кружкой чая и смотришь на вымытые окна, на выбеленные занавески, на двор, очищенный от палой листвы.
Ничего не пришло.
Только усталость — глубокая, тянущая, засевшая в пояснице и коленях. И ещё что-то, чему она не сразу нашла название. Пустота. Тихая, ноющая обида, которая не желала оформляться в слова.
За стеной засмеялась Алина — звонко, беззаботно. Дмитрий что-то ответил, и они засмеялись вместе.
Анна Петровна прислушалась. Разговор шёл о выходных. До неё долетали обрывки: «...в семь сеанс, успеем...», «...Маринка с Лёшей тоже будут...», «...потом можно в тот бар на Покровке...»
Кино. Друзья. Бар.
Она просидела так, пока за окном не начало темнеть. Молодые ушли на кухню, загремели посудой, разогревая что-то в микроволновке. Запах еды поплыл по коридору, но Анна Петровна не встала. Её не позвали.
Про уборку не было сказано ни слова. Ни сегодня, ни вчера, ни позавчера. Будто квартира сама собой стала чистой. Будто это произошло по волшебству, а не потому, что пожилая женщина три дня ползала на коленях, отдирая грязь с чужого пола.
В этот момент Анна Петровна поняла всё с пронзительной, режущей ясностью: её старания не просто не оценили. Их не заметили. Для Димы и Алины это не было событием, достойным внимания. Как не замечают воздух, пока он есть.
***
Вокзал гудел привычной утренней суетой. Пахло кофе из автоматов, горячими пирожками, железной дорогой. Анна Петровна стояла у вагона, сжимая в руках сумку с гостинцами, которые так и не пригодились — молодые почти не ели дома.
Дмитрий обнял её — коротко, формально — и засмеялся:
— Мам, ты же в город отдыхать ехала, а так никуда и не сходила. Ни в театр, ни в парк. Что ты там делала четыре дня?
Что-то сломалось внутри. Тихо, почти неслышно — как трескается лёд на пруду в первый тёплый день.
— Я убиралась, Дима, — сказала Анна Петровна, и голос её дрогнул, хотя она старалась говорить спокойно. — Четыре дня убиралась в вашей квартире. Отмывала плиту от жира. Отдирала пятна с пола. Чистила ванну, в которую страшно было зайти.
Дмитрий моргнул, словно не понимая, о чём речь.
— Мам, ну ты чего? Мы же тебя не просили.
— Не просили, — повторила она. — Знаю, что не просили.
— Нам было нормально. Мы вообще клининг вызываем раз в месяц. Ты сама решила убираться.
В голосе сына не было злости — только недоумение и лёгкое раздражение. Логичное, раздражение взрослое человека, которому предъявляют претензии на пустом месте.
Алина стояла рядом, глядя в телефон. Не подняла глаз. Не сказала ни слова.
Анна Петровна посмотрела на сына — на его модную куртку, на аккуратную бороду, на уверенный, немного снисходительный взгляд — и вдруг увидела чужого человека. Взрослого, самостоятельного, живущего по своим правилам. В его мире чистота — услуга, которую покупают. В её — единственная норма жизни, которую стыдно нарушать.
— Счастливо, — сказала она и поднялась в вагон.
***
Вечер в посёлке пах дымом и прелой листвой. Анна Петровна сидела на скамейке у дома, грея руки о кружку с чаем. Перед ней лежал пустой участок земли — тот, что за калиткой, ничейный, заросший лебедой и крапивой.
Она смотрела на него и видела другое: аккуратный газон, деревянную скамейку, кашпо с петуниями вдоль дорожки.
Можно вскопать по весне. Засеять травой. Поставить скамейку — муж Володя когда-то хорошо работал с деревом, инструменты остались в сарае.
Она отпила чай и подумала: больше никакой заботы без просьбы. Никакого добра насильно. Пусть живут, как хотят. Она будет жить, как считает правильным. Для себя.
Сын не стал плохим. Он просто стал другим. Они теперь из разных миров — и этот вывод дался ей тяжело.
Но честно.
Рекомендуем к прочтению: