Утро началось с противного писка будильника, который, как всегда, заставил меня вынырнуть из сна будто из холодной воды. В комнате было ещё полутемно, только бледная полоска света от фонаря тянулась по стене. Батарея еле тёплая, пол холодный, а на кухне, знала я, уже пахнет вчерашним чаем и чуть пригоревшими сухарями, которые я сушу для супа.
Я встала, нащупала тапки, пошаркала на кухню. Наш маленький мир — узкий коридор, вечно заваленный машинками сына, крошечная кухня, где, если открыть духовой шкаф, уже не развернёшься. Но я этот мир люблю. Здесь каждая кружка на своём месте, каждое пятно на скатерти я узнаю, будто родинку на собственном плече.
Сегодня я жила одной мыслью: дожить до вечера. До тихого, без звонков и дел, вечера с мужем и редкой встречи с мамой. Мама должна была приехать на выходные из соседнего города — два часа на электричке, а по ощущениям, как будто на другой конец света. Мы всё собирались, всё откладывали, и вот, наконец, совпало: у неё выходные, у нас никаких дел. Я уже представляла, как мы втроём сидим на кухне, чай с малиновым вареньем, мамин фирменный картофельный пирог, сын крутится под ногами, муж шутит, мама улыбается своим тихим, виноватым чуть-чуть, взглядом.
Муж сидел за столом, в рубашке, не застёгнутой на одну пуговицу, рассеянно водил ложкой по тарелке с овсянкой. Лицо сосредоточенное, какое бывает у него, когда он о чём-то важном думает, но говорить ещё не решился.
— Ты чего такой? — наливая чай, спросила я. — На работе опять завал?
— Да нет… — он сделал глоток, поморщился, будто чай оказался горьким. — Слушай, я сейчас быстро, мне уже бежать надо.
Он всегда так начинает, когда хочет что-то проскочить «между делом». Бросить фразу и тут же исчезнуть.
— В общем, мама… — он кашлянул. — Мама к нам переезжает. Всего на месяц. Ей сейчас тяжело одной.
Ложка выпала у меня из рук в раковину, громыхнула так, что сын из комнаты крикнул: «Мама, что упало?»
— В смысле — переезжает? — я даже не сразу поняла. — Когда?.. На сколько ты сказал?
— На месяц, — уже раздражённо повторил он. — Ну, может, чуть побольше. Посмотрим. Ей там совсем плохо одной, ты же знаешь. Соседка уехала к дочери, давление скачет, она боится одна ночевать. Я вчера с ней говорил, решил, что так будет правильно. Она к вечеру уже выезжает.
Слово «решил» больно кольнуло. Не «мы». Он. Решил. Поставил меня просто перед фактом.
Внутри будто кто-то щёлкнул выключателем, и вместо утреннего света включился старый, жёлтый, мерзкий прожектор воспоминаний. Как свекровь в первый раз приехала после рождения сына и, оглядев кухню, сказала: «Ну, у кого-то руки к порядку не приучены». Как вздохнула при муже: «Мой-то совсем исхудал, видно, кормить некогда». Как отодвинула мою кастрюлю с супом со словами: «Мой так не будет есть, я-то знаю, что он любит». Как шептала потом в коридоре: «Ребёнка ты балуешь, мальчиков надо строже держать, а то на шею сядет».
Все эти мелкие уколы, которые я тогда глотала, успокаивая себя: «ну, она же мать, старый человек, надо терпеть», — вдруг всплыли разом, как мусор из мутной воды. И поверх всего — одно: он даже не посоветовался. Не дал мне ни слова сказать. Просто решил.
— А моя мама? — тихо спросила я, чувствуя, как внутри поднимается глухая волна. — Она сегодня приезжает, ты не забыл? Мы месяц ждали.
Он поморщился, как от зубной боли.
— Я помню. Но… квартирка у нас маленькая. Двум мамам будет тесно, ты сама понимаешь. Моя всё-таки старше и слабее. Твоей проще. Она ещё бодрая, туда-сюда. А моей сейчас как воздух нужна поддержка.
За этими аккуратными словами я услышала то, что он, может быть, и не осознавал: твоя мама — гостья, моя мама — хозяйка. Твою можно подвинуть, моя — святыня.
— А меня ты спросил? — голос у меня предательски дрогнул. — Тебе в голову пришло, что мне будет тяжело? Что здесь жить мне, а не тебе с мамой?
— Опять ты про себя, — устало бросил он, поднимаясь из-за стола. — Я уже на работу опаздываю. Мы же семья, мы должны помогать. Это долг перед родителями, ты не понимаешь?
Он поцеловал меня в висок на ходу, как будто после всего сказанного этот дежурный жест мог что-то склеить, и вышел, хлопнув дверью. Я осталась на кухне, среди остывающего чая и липких от каши тарелок, с чувством, будто у меня из-под ног тихо вытаскивают ковёр.
День пролетел как в тумане. Я машинально мыла, готовила, собирала игрушки, но мысли возвращались к одному: мой дом перестаёт быть моим. Ко мне едут сразу две матери, но одна уже заранее лишняя.
К вечеру, когда в окно стало заглядывать холодное синее небо, раздался звонок. Мама. На пороге — в стареньком пальто, с дорожной сумкой и двумя пакетами.
— Вот, пироги с капустой и с яблоком, как ты любишь, — она сразу стала суетиться, стаскивая ботинки, заглядывая мне в глаза. — И тебе блузку купила, посмотрела — думаю, как раз под твои глаза.
От неё пахло дорогой, печёным тестом и какими-то её особыми духами, очень лёгкими, почти незаметными. Дом вдруг наполнился тем маминым теплом, которого мне так не хватало.
Муж вернулся позже. Вошёл, поздоровался вежливо, но как-то сдержанно. Сел за стол, ел мамины пироги, хвалил, но в голосе сквозила натянутость.
Потом, когда сын убежал в комнату играть, он, избегая смотреть на меня, сказал:
— Мам, ты не обижайся… Квартирка у нас небольшая, ты же видишь. Тут и так всем тесно. А моя мама… ну, ей сейчас совсем плохо. Она к нам переезжает, ты наверняка уже от дочери слышала. Двум мамам будет тяжело ужиться, правда?
Мама улыбнулась так, что у неё сразу углубились морщинки у глаз.
— Да что ты, сынок, какие обиды. Я ненадолго. Я уже и билет обратно посмотрела, — спокойно ответила она, а на меня бросила быстрый, понимающий взгляд. Один миг — и я поняла: всё. Она уже решила всё за себя. Снять вопрос, пока мы тут спорим.
Я попыталась вмешаться, заговорила быстро, цепляясь за каждый вариант:
— Мам, подожди. Ты можешь остаться хотя бы на пару дней. Мама Игоря… она же не сегодня приедет. Мы что-нибудь придумаем. Можно разложить диван в комнате, я с сыном на одной кровати, ты — в зале, его мама —…
— Перестань, Лена, — перебил муж, и в голосе появилась та тяжёлая, давящая интонация, от которой меня всегда клонило в сторону, как от ветра. — Это не серьёзно. Ты сама потом будешь нервничать, что все друг другу мешают. Тут нужна голова, а не одни чувства. Мы не можем бросить мою мать, это вопрос совести. А твоя мама… ну, она же понимающая женщина, она сама всё видит.
«Понимающая женщина» сидела напротив, аккуратно подравнивая салфетки у тарелки, чтобы не смотреть ни на кого. Я видела, как у неё дрогнули пальцы.
Ссора вспыхнула как сухая спичка, хотя я изо всех сил пыталась не повышать голос. Я говорила о том, что устала быть всегда последней в списке, что он никогда не встанет между мной и своей матерью, что мне страшно жить с человеком, который решает за нас обоих, как будто меня нет. Он отвечал про долг, про то, что я эгоистка, что думаю только о своём удобстве, а не о старом человеке.
Мы говорили уже не про матерей. Мы говорили про всё, что копилось годами. Про его вечные «я сам решу», про мои ночи с ребёнком, когда он спал, отвернувшись к стене, про молчаливые обиды, о которых легче промолчать, чем объяснить.
А между нами, как тень, сидела мама, и от этой тени становилось только холоднее.
К ночи, когда в квартире стало особенно тихо, мама зашла ко мне в комнату. Я сидела на кровати, уткнувшись лицом в подушку.
— Леночка, — мягко позвала она. — Не плачь, доченька.
Я подняла голову, глаза распухли, нос красный, я сама себе казалась маленькой девочкой.
— Мам, не уезжай, — выдохнула я. — Пожалуйста. Мне так тебя не хватало, я… я не выдержу, если ты сейчас уедешь.
Она села рядом, погладила по спине, как в детстве, когда я болела.
— Я только всё испорчу, если останусь, — тихо сказала она. — Не хочу быть камнем преткновения. Молодым нужно пространство. Вы разберётесь, вы семья. Я приеду в другой раз, когда всё утрясётся.
— Какое пространство? — почти вскрикнула я. — Меня из этого пространства задвигают в угол, ты не видишь?
Мама отвела взгляд. На ресницах блеснула крошечная капля.
— Я всё вижу, — шепнула она. — Но сейчас, если я останусь, тебе будет ещё тяжелее. А так хоть одна головная боль уйдёт. Потерпи. Ты у меня сильная.
Она сказала «ты у меня сильная», а сама пошла собирать свои вещи. Складывала в сумку аккуратно, как всегда: носки сворачивала попарно, блузку, купленную для меня, оставила на стуле.
Мы ехали на вокзал почти молча. За окном тянулись серые дома, небо нависало низко, тяжело, будто вот-вот треснет и посыплется на нас. В маршрутке пахло сырыми куртками, какими-то острыми духами соседки и дешёвыми булочками из пакета.
На вокзале было ветрено. Сквозь гул голосов, объявления в динамиках, скрип чемоданных колёс я отчётливо слышала только мамин сбивчивый вдох. Она держала в одной руке смятую сумку, в другой — пакет с пирогами, которые мы так и не успели по-человечески вместе съесть за общим столом.
— Ну всё, доченька, — она попыталась улыбнуться. — Не провожай дальше, продует. Сыну привет, скажи, что я его очень люблю. Игорю тоже.
Я кивнула, потому что говорить уже не могла. Слова застряли где-то в груди, тяжёлым, каменным комком.
Поезд дёрнулся, заскрежетал. Мама прижала к груди пакет с пирогами, как что-то живое, нуждающееся в защите. В её глазах блеснули слёзы, тонкой дорожкой потекли по щекам, она тут же поспешно стёрла их варежкой, будто стыдно.
Я стояла на перроне, пока последний вагон не скрылся за поворотом, и чувствовала, как что-то внутри меня тихо ломается. Между долгом дочери, жены и просто женщины я вдруг ясно поняла: дом, в котором я живу, перестаёт принадлежать мне.
На следующий день она вошла в нашу квартиру, как хозяйка, которая вернулась домой. Чемодан на колёсиках грохотал по порогу, за ним коробки, какие‑то пакеты, на плече — её чайник в чехле, будто наш не годился.
— Ну что, дети, разместимся, — бодро сказала она, оглядываясь. — А у вас тут… тесненько. Ничего, я порядок наведу.
Запах её духов — тяжёлых, сладких — сразу вытеснил остаток маминого запаха пирогов, который ещё держался в кухне. Я почему‑то уцепилась за эту мысль, как за последнюю ниточку: мамин запах исчезает.
Свекровь прошлась по комнатам, как инспектор. Приподнимала занавески, открывала шкафчики.
— Зачем у плиты полотенце висит? Загорится ведь, — укоризненно вздохнула она. — Кастрюли не так расставлены, вот большая должна быть снизу. И соль… вы что, вот такую берёте? Нездоровая.
Я сжимала пальцы до белых костяшек, улыбалась вежливо, как учили.
— Хорошо, я переставлю.
— Я сама, — отодвинула она меня бедром от стола. — Ты иди, с ребёнком побудь. Молодые сейчас все карьера, да телефоны, а дом — как придётся.
Игорь помогал ей перетаскивать коробки, шутил, предлагал чай. На меня почти не смотрел.
Вечером кухня уже не была моей. Банки с крупами выстроились по её логике, скатерть, подаренная мамой, отправилась «в шкаф, для гостей», вместо неё — её клеёнка с блеклыми розами. Мой чайный набор она прокомментировала одним словом:
— Пустяки.
Напряжение висело в воздухе, как перед грозой. Любая её фраза находила во мне болезненное место.
— Борщ у тебя… ну, так себе, — сказала она, отодвинув тарелку. — У Пети жена так варит, сосед мой, пальчики оближешь. Учиться и учиться. Тебе бы дома сидеть, а не бегать по своим делам.
— Мне работа нужна, — тихо ответила я.
— Какая работа, когда семья? Мать твоя, видать, не объяснила. Всё позволяла, да?
Игорь быстро вмешался:
— Ма, ну не начинай. У всех по‑разному.
— Я ж добра желаю, — усмехнулась она. — Вот у кого другая мама, та бы сейчас тут мешалась, а я помогаю, между прочим.
Слова «чужая мама, которая бы только мешалась» полоснули по сердцу так, что я едва не вскрикнула. Я увидела маму на перроне — смятый пакет с пирогами, её попытку улыбнуться. Я сглотнула.
Ночами мы с Игорем лежали спиной к спине. Тишина была густой, липкой. Только тиканье часов и редкий вздох ребёнка из соседней комнаты.
— Потерпи месяц, — шептал он в темноте. — Она привыкнет, ты привыкнешь. Это временное неудобство.
— Временное неудобство — это когда кран капает, — отвечала я. — А ты поставил меня ниже её. И маму мою тоже.
— Не передёргивай, — раздражался он. — Ты просто не понимаешь, что такое сыновней долг.
Мы всё дальше уходили друг от друга, хотя жили в одной комнате.
Кульминация случилась как‑то буднично. Вечер, на плите шипит сковорода, пахнет жареной картошкой с луком. Ребёнок рисует за столом, карандаши стучат по клеёнке. Свекровь сидит, перебирает свои лекарства в коробочке, Игорь листает в телефоне новости.
— Вот смотрю я на тебя, Лена, — начала она вдруг, не поднимая глаз, — и думаю: не повезло Игорю. У Сашки на работе жена — золото. Всегда с готовым обедом, встречает в чистом платьице, сын уроки наизусть декламирует. Не то что у нас: ребёнок босиком по полу, ужин какой‑то простой. Ты даже чаёвник нормально не умеешь выбрать.
Я почувствовала, как к горлу подступает горячая волна.
— Мама, хватит, — пробормотал Игорь.
Она, словно не слыша, продолжала:
— Это всё воспитание. Мать твоя, Лена, не научила тебя быть женой. Всё позволяла, баловала, вот ты и…
Договорить она не успела. Что‑то во мне треснуло. Шумно, с хрустом, как лёд весной.
— Не смейте говорить про мою маму, — мой голос прозвучал чужим, низким. Я даже сама удивилась. — Никогда. Вы не имеете права.
В комнате повисла тишина. Ребёнок замер с поднятым карандашом.
— О, заговорила, — свекровь прищурилась. — А что я такого сказала?
— Вы выгнали её из нашего дома, — слова сами рвались наружу. — Своими обидами, своим недовольством. А Игорь… — я повернулась к мужу, — Игорь помог вам. Один вечер — и он вычеркнул мою мать. Одним решением. Даже не спросил меня.
— Лена, ну что за глупости, — он поднялся, стул скрипнул. — Никто никого не вычёркивал.
— Когда человека высаживают на вокзале с сумкой, чтобы освободить место другому, это и есть вычёркивание, — я уже кричала. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. — Ты выбрал одну мать вместо другой. А заодно показал, сколько я для тебя значу. Ноль. Меньше нуля.
— Как ты смеешь так говорить! — свекровь прижала руку к груди. — Я старая женщина, мне плохо, мне помощь нужна, а она меня обвиняет! Это неблагодарность. Я уйду, раз я такая лишняя. Брошу всё, пойду, где глаза глядят…
Она поднялась, театрально схватившись за сердце. Игорь бросился к ней.
— Ма, ну что ты, сядь, успокойся, не слушай её, она сама не понимает, что говорит.
— Конечно, защищай, — прошипела я. — Ты же всегда за неё. А я кто? Та, которая посуду моет и ребёнка укладывает? Которой можно даже не объяснять, почему её мать едет ночью на вокзал?
Он сорвался.
— Да сколько можно это вспоминать! — закричал он. — Твоя мать сама решила уехать!
— Потому что ты сделал всё, чтобы она так решила, — ответила я тихо. — Ты даже чемодан ей до двери донёс, помнишь?
Слова падали тяжёлыми камнями. Я понимала, что их уже не забрать обратно. Но остановиться не могла. В этот момент я ясно увидела: если сейчас промолчу, меня сотрут. Согнут, как лишнюю ложку в ящике.
Ночевали мы в разных комнатах. Свекровь громко всхлипывала за стеной, нарочно, чтобы все слышали, шмыгала носом, шептала молитвы. Игорь ушёл в детскую, лёг на диван. Я лежала в спальне, глядя в потолок, где от фар машины плыли жёлтые пятна. Тишина звенела. Где‑то тикали часы, в ванной капала вода — каждую каплю я слышала, как выстрел.
Утренний чай был горьким, хотя я насыпала столько же ложек, сколько всегда. Ложки звенели о края чашек, ребёнок ковырял овсянку, свекровь глядела в тарелку, картинно поджимая губы. Ни одного лишнего слова.
После обеда она ушла в магазин. Дверь за ней хлопнула, и в квартире стало непривычно просторно, как будто вынули тяжёлый шкаф.
Игорь вышел из комнаты, сел напротив меня. Долго вертел в руках кружку, потом поставил.
— Лена, — сказал он глухо, — мы так дальше не можем.
— Мы уже не «мы», — ответила я. Голос был спокойным, сухим. Все слёзы вышли вчера. — Я вчера поняла, что живу в доме, где мою мать ставят ниже чужих обид. И меня тоже.
Он поморщился, будто я ударила его.
— Я… не думал, что для тебя это так, — выдохнул он. — Что ты это видишь как выбор… между матерями.
— А как ещё это назвать? — я подняла на него глаза. — Ты проводил мою маму на вокзал и в тот же вечер готовился встретить свою. Как будто одна должна уступить место другой. Как будто рядом со мной не может быть двух матерей, только одна — твоя. А я вообще без защиты.
Он молчал. Я видела, как в нём что‑то ворочается, ломается. Словно он сам с собой спорит.
— Я был уверен, что так правильно, — наконец сказал он. — Что ты… переживёшь. Что это… мелочи. А вчера… когда ты сказала про ноль… — он опустил голову. — Я правда понял, что поставил на кон наш брак. Ради месяца удобства для мамы.
Он говорил это без пафоса, усталым, хрипловатым голосом. И в этот момент я впервые за долгое время поверила, что он меня слышит.
— Я не против твоей мамы, — сказала я. — Я против того, что меня никто не спросил. Что в моём доме мной можно пожертвовать. Я хочу знать, что у нас есть границы. Наши, семейные. Что никто не может меня принижать в моём же доме. И мою маму тоже.
Он кивнул, медленно, словно примеряя на себя каждое слово.
— Хорошо, — произнёс он. — Тогда давай так. Мама поживёт здесь ещё немного, но не месяц. Я найду ей отдельную комнату рядом, пусть будет неподалёку, но не в одной квартире с нами. И я с ней поговорю. Чётко. О том, что у нашей семьи есть свои границы. И… я позвоню твоей маме. Я должен был это сделать давно.
От его «должен» у меня защипало глаза. Но я сдержалась.
— Это не одолжение, Игорь, — тихо сказала я. — Это уважение. К ней и ко мне.
Свекровь вернулась через час, нагруженная пакетами.
— Я тут купила нормальную кашу для ребёнка, а то он у вас… — начала она, но Игорь перебил её неожиданно твёрдым голосом:
— Ма, нам нужно поговорить.
Он говорил долго. Без криков, но жёстко. Я слышала обрывки: «наш дом», «не обижать Лену», «моя семья», «отдельное жильё», «месяц — это слишком». Впервые за всё время я услышала от него слово «границы» — он произнёс его отчётливо, ставя в каждом звуке точку.
Свекровь вспыхивала, возмущалась, изображала обиду, но по её сузившимся глазам я видела: отступать придётся. Не сегодня, так завтра. Не из жизни, но из центра нашей квартиры точно.
Вечером он набрал мамин номер. Я сидела рядом, ладони вспотели, сердце стучало так громко, что я почти не слышала первые слова.
— Татьяна Викторовна, — начал он. — Я… прошу у вас прощения. За тот вечер. Я тогда повёл себя… неправильно. Вы для нас не чужой человек. Я буду рад, если вы приедете в гости. К нам. Как равная. Когда вам будет удобно.
В трубке было долгое молчание. Потом я услышала мамин сдержанный, чуть охрипший голос. Они говорили недолго, но когда он протянул мне телефон, в её «Доченька?» было уже не то тревожное тянущееся «Леночка…» с вокзала, а что‑то мягкое, осторожно‑радостное.
Свекровь уехала раньше, чем собиралась. С чемоданами, коробками и тем же уверенным взглядом, только сейчас в нём было чуть меньше власти и чуть больше настороженности. Слово «границы» ей, кажется, не понравилось, но она его услышала.
Мы с Игорем не помирились за один день. Доверие собирали, как осколки тарелки: по одному, осторожно, чтобы не порезаться. Но в нашем разговоре всё чаще звучало «мы решим», а не «я сам решу».
А потом был тот самый день на вокзале. Почти то же серое небо, те же голуби под ногами, те же объявления в динамиках. Только я стояла не с комком в горле, а с лёгким, волнением в груди. Рядом Игорь держал ребёнка за руку, в другой — цветы.
Я первой увидела маму: та же куртка, тот же знакомый платок, только глаза другие — настороженная радость, как у человека, которому неожиданно вернули что‑то очень дорогое.
Я подняла руку, помахала. Она улыбнулась — по‑настоящему, широко. И в этот момент я ясно почувствовала: это уже не та дочь, которую поставили перед фактом. Это женщина, которая сама решает, кто и на каких условиях войдёт в её дом и её жизнь.
Я шагнула ей навстречу.