Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Мастер и Маргарита» автора Михаил Афанасьевич Булгаков. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Так говорила Маргарита, идя с мастером по направлению к вечному их дому, и мастеру казалось, что слова Маргариты струятся так же, как струился и шептал оставленный позади ручей, и память мастера, беспокойная, исколотая иглами память стала потухать. Кто-то отпускал на свободу мастера, как сам он только что отпустил им созданного героя.
Продолжение
Москва просыпалась. Солнце уже стояло высоко над Патриаршими прудами, и на скамейке, где три дня назад сидели Берлиоз с Бездомным, какой-то старик в потёртом пальто кормил воробьёв хлебными крошками. Он не знал — да и откуда ему было знать? — что именно на этом месте совершилось то, чему нет названия на человеческом языке.
А в подвальчике на Арбате, том самом подвальчике, который так любил мастер, происходило нечто странное. Сквозь закопчённые стёкла пробивался свет — мягкий, золотистый, неземной. И кто-то — кто-то! — сидел за столом мастера и писал. Перо скрипело по бумаге, и буквы возникали сами собой, словно их выводила невидимая рука.
Профессор Иван Николаевич Понырёв — бывший поэт Бездомный — стоял у двери и не решался войти. Он пришёл сюда впервые за тринадцать лет. Тринадцать лет он не вспоминал ни подвальчик, ни мастера, ни Маргариту, ни ту странную весеннюю ночь полнолуния, когда всё это случилось. Он стал профессором истории, женился, развёлся, снова женился и снова развёлся. Он написал три монографии и получил государственную премию. Он был нормальным, абсолютно нормальным советским учёным.
Но каждую весну, в полнолуние, ему снился один и тот же сон.
Человек в белом плаще с кровавым подбоем сидел на плоской каменной террасе, а рядом с ним — другой человек, молодой, с разбитым лицом. И они говорили о чём-то важном, о чём-то таком, что Иван Николаевич никак не мог расслышать, как ни напрягал слух.
А потом он просыпался — и плакал.
— Войдите, — раздался голос из подвальчика. Голос был женский, низкий, с лёгкой хрипотцой. Голос Маргариты.
Иван Николаевич толкнул дверь.
Она сидела за столом мастера — та самая женщина, которую он видел тогда, тринадцать лет назад, в клинике профессора Стравинского. Она ничуть не изменилась. Те же чёрные косы, те же зелёные глаза, та же улыбка — насмешливая и печальная одновременно.
— Здравствуйте, Иванушка, — сказала она. — Я знала, что вы придёте.
— Вы... вы же... — он не мог говорить.
— Умерла? — она засмеялась. — Нет, Иванушка. Я не умерла. Я просто ушла. И он ушёл. Нам подарили покой — помните?
— Помню.
— Так вот, покой — это не смерть. Это... — она задумалась, подбирая слово. — Это другое измерение бытия. Там нет времени. Там нет боли. Там только любовь и творчество. Мастер пишет — он наконец закончил свой роман. Настоящий роман, не тот, обгоревший. И я... я с ним.
— Но почему вы здесь?
Маргарита встала и подошла к окну.
— Потому что кое-что осталось незаконченным. Видите ли, Иванушка, когда мы уходили, мы думали, что всё завершено. Но это не так. Рукописи не горят — вы помните эту фразу?
— Помню.
— Так вот, она правдива. Рукопись мастера — первая, та, что он сжёг — она существует. Она всегда существовала. Она ждала того, кто её прочтёт.
Она протянула Ивану Николаевичу толстую тетрадь в чёрном коленкоровом переплёте.
— Возьмите. Это вам.
Профессор Понырёв взял тетрадь. Руки его дрожали.
— Что мне с ней делать?
— Прочитать. А потом... потом вы сами поймёте.
Она отступила к стене, и свет вокруг неё сгустился, стал плотным, почти осязаемым.
— Прощайте, Иванушка. Мы больше не увидимся. Но знайте — там, где мы сейчас, мы помним о вас. И мастер просил передать: он благодарен вам за то, что вы сохранили его имя.
— Какое имя? — воскликнул Иван Николаевич. — Я до сих пор не знаю его имени!
Маргарита улыбнулась:
— Его имя — в этой рукописи. На последней странице.
И она исчезла.
Иван Николаевич стоял в пустом подвальчике, сжимая в руках тетрадь. Свет померк. Пахло плесенью и старыми книгами. Где-то наверху гудели машины, кричали дети, лаяла собака — обычные звуки обычного московского дня. Читать далее ->