Кухня была тесной, прокуренной и пахла старой бумагой. За окном хлестал октябрьский дождь, барабаня по жестяному отливу хрущевки. Виктор Степанович, грузный старик с желтыми от табака пальцами, налил в граненый стакан водки по самый ободок. Рука его не дрожала, но в глазах застыло что-то стеклянное.
— Ты, парень, спрашиваешь про «Объект К-17», — прохрипел он, глядя не на своего гостя, молодого журналиста, а сквозь него. — В архивах этого нет. И не будет. Потому что мы тогда не науку делали. Мы Бога искали. Чтобы убить.
— Как это? Разве бога можно убить?
Он выпил залпом, занюхал рукавом фланелевой рубашки и начал рассказ.
1954 год. Северный Урал. Закрытый спецобъект НКВД «Маяк-4».
Коридоры здесь были длинные, выкрашенные в тошнотворный зеленый цвет. Лампы дневного света гудели, как рассерженные шмели, и этот гул проникал под черепную коробку, сводя с ума.
Виктор, тогда еще двадцатипятилетний сержант внутренней службы, стоял у тяжелой гермодвери. Рядом переминался с ноги на ногу лейтенант медицинской службы Брусилов — человек с лицом, лишенным возраста, и глазами хирурга-вивисектора.
— Ведите, сержант, — тихо сказал Брусилов, поправляя очки. — «Гости» заждались.
Виктор открыл камеру. Оттуда пахнуло кислым потом и страхом. Двое заключенных встали с нар. Первый — «политический», бывший профессор филологии Аверин. Худой, интеллигентный, в разбитых очках, перемотанных изолентой. Второй — уголовник по кличке Хряк. Здоровый детина, весь в тюремных «портаках», но сейчас трясущийся, как осиновый лист.
— На выход, — скомандовал Виктор. — Руки за спину.
Они шли по коридору. Хряк бормотал молитвы вперемешку с матом. Аверин молчал, с достоинством неся свою худобу.
— Куда нас, начальник? — не выдержал Хряк. — На расстрел? Так вы скажите, я хоть папиросу стрельну.
— Не на расстрел, — мягко ответил Брусилов, идя чуть позади. — Вы послужите науке. Считайте, искупите вину перед Родиной уникальным способом.
— Какой науке? — обернулся Аверин. — Я филолог. Что я могу дать вашей науке здесь, в бетонной яме?
Брусилов улыбнулся одними уголками губ.
— Вы дадите нам самую чистую энергию, профессор. Энергию смысла.
Они подошли к конечной точке. Это был огромный зал, похожий на заводской цех. Стены были обшиты свинцом. В центре, в окружении гудящих генераторов и толстых кабелей, стояла клетка. А внутри клетки...
Виктор до сих пор помнил тот момент, когда впервые увидел ЭТО. Там не было монстра. Там не было пришельца с щупальцами. Там висело в воздухе Нечто. Оно напоминало сгусток густого, маслянистого тумана, который постоянно менял форму. То шар, то спираль, то подобие человеческого эмбриона. Оно светилось тусклым, болезненно-фиолетовым светом. Но страшнее всего был звук. Существо «пело». Это был тихий, на грани ультразвука, шепот миллиона голосов.
— Заводите, — приказал Брусилов, надевая затемненные очки.
Виктор толкнул заключенных в шлюз. Дверь за ними с шипением закрылась.
Заключенные оказались внутри периметра, в пяти метрах от Существа. Хряк упал на колени и закрыл голову руками. Аверин, наоборот, выпрямился и поправил очки.
— Что это? — голос профессора дрожал, но в нем было любопытство.
— Мы называем это «Абсорбент», — голос Брусилова разнесся через динамики. — Не бойтесь. Боли не будет. Просто... думайте. Вспоминайте. Живите. Прямо сейчас.
Существо пульсировало. Туман потянулся к людям тонкими, почти невидимыми нитями.
— Начальник! Жжет! — заорал Хряк. — Душу тянет! Не надо! Я всё скажу! Где общак зарыт, всё скажу!
Аверин молчал. Он смотрел прямо в фиолетовую бездну. Виктор наблюдал через толстое бронестекло. Ему казалось, что воздух в зале стал плотным, как желе.
— Доктор, что оно делает? — спросил Виктор, чувствуя, как холодеют руки.
— Питается, сержант, — буднично ответил Брусилов, делая пометки в журнале. — Видите ли, мы выяснили, что биологическая жизнь — это просто носитель. Батарейка. А заряд — это то, что вы называете «душой», или «волей», или «сознанием». Это Существо ест не мясо. Оно ест причину жить.
В зале происходило странное. Хряк замолчал. Он перестал кричать, перестал трястись. Он просто медленно опустил руки. Его лицо разгладилось. Исчезла гримаса страха, исчезла злоба, исчезло всё. Аверин пошатнулся. Он что-то прошептал. Виктор прислушался к динамику. — ...как красиво... и как пусто... — прошептал профессор.
Нити тумана стали ярче. Они словно выкачивали из людей невидимый свет. Это длилось три минуты. Потом оба заключенных просто сели на пол. Не упали, не умерли в конвульсиях. Они аккуратно сели, скрестив ноги, и уставились в одну точку.
Существо втянуло нити обратно и довольно заурчало, став чуть ярче.
— Эксперимент окончен, — сказал Брусилов. — Сержант, выводите материал.
Виктор вошел в зал. Его трясло. Он подошел к Хряку.
— Встать! Уголовник поднял голову. Виктор отшатнулся. Глаза Хряка были открыты. Зрачки реагировали на свет. Сердце билось ровно. Он дышал. Но там никого не было. Это был идеально работающий биологический организм. Кусок мяса, который качает кровь. Но в глазах — абсолютная, стерильная пустота. Ни мысли, ни инстинкта, ни желания. Даже желания дышать не было — тело дышало само, на автомате.
Виктор подошел к профессору. Аверин сидел с легкой улыбкой. — Гражданин Аверин? Молчание. Профессор смотрел сквозь Виктора. Он был пуст, как выпитая бутылка.
Виктор Степанович на кухне снова налил водки. Журналист сидел тихо, боясь перебить.
— Они не умерли, парень, — прошептал старик. — В том-то и ужас. Мы отвели их в лазарет. Врачи их проверяли — здоровы, как быки. Давление — хоть в космос. Органы — как новые. Они ели, если ложку в рот положить. Глотали. Спали, если положить. Ходили под себя, если не отвести в туалет. Овощи? Нет, овощи хотя бы к солнцу тянутся. А эти...
— А что сказал Брусилов? — спросил журналист.
— Брусилов... — Виктор криво усмехнулся. — Я спросил его тогда. Вечером, когда мы курили на крыльце.
1954 год. Курилка.
— Доктор, зачем? — спросил Виктор, затягиваясь «Беломором». — Они же теперь... куклы.
Брусилов смотрел на серые облака.
— Виктор, а что такое человек? — вдруг спросил он. — Вот вы, сержант. Вы зачем живете?
— Ну... семью завести. Родине служить. Счастливым быть.
— Счастье, долг, любовь, страх, амбиции, — перечислял Брусилов, загибая пальцы. — Это всё — топливо. Это напряжение. Разность потенциалов. Человек живет, пока ему что-то надо. Пока он чего-то боится или чего-то хочет. Это Существо забирает «надо». Оно выедает волю.
Брусилов повернулся к Виктору, и его очки блеснули.
— Мы нашли идеального солдата, Виктор. Или идеального раба. Представьте общество, где люди работают, едят, спят, но ничего не хотят. Они не бунтуют. Они не страдают. Они не пишут стихов и не совершают преступлений. Абсолютный покой. Разве не этого мы строим? Коммунизм — это ведь конец истории. А эти двое в камере... они уже достигли конца истории.
— Но это же смерть! — выкрикнул Виктор. — Нет, это хуже смерти!
— Это эффективность, — отрезал Брусилов. — Знаете, что самое смешное? Уголовник Хряк сопротивлялся. Его «топливо» было грязным — страх, жадность. Существо переварило это быстро. А вот профессор... Он отдался добровольно. Он понял. Интеллект, Виктор, — это просто осознание бессмысленности. Существо просто избавило его от груза понимания.
Наши дни.
— И что случилось с Существом? — спросил я.
Виктор Степанович допил водку. Дождь за окном усилился.
— В пятьдесят шестом, после XX съезда, лавочку прикрыли. Хрущевская оттепель, все дела. Такие эксперименты стали слишком... сталинскими. Существо законсервировали. Говорят, залили бетоном шахту где-то под Норильском. А Брусилов... он застрелился.
— Совесть замучила?
— Нет, — старик покачал головой. — Он просто зашел в камеру к Существу перед закрытием. Один. Без охраны. Вышел оттуда через десять минут. Сел за стол в кабинете, написал отчет и пустил пулю в лоб. В предсмертной записке было всего одно предложение:
«Я понял, что без этой штуки мы делаем с собой то же самое, только медленно».
Журналист замер.
— Что он имел в виду?
Виктор посмотрел на свои руки.
— Посмотри на меня, парень. Я всю жизнь охранял этот секрет. Я боялся. Я ходил на работу, получал зарплату, смотрел телевизор, ругал правительство. Я прожил 85 лет. Но если честно... Он наклонился ближе, и журналист почувствовал запах перегара и безумной, вселенской тоски.
— Если честно, я думаю, что Существо коснулось и меня тогда, через стекло. Чуть-чуть. Разве мы все не такие? Мы встаем утром, идем на работу, которую ненавидим, покупаем вещи, которые нам не нужны, говорим слова, которые от нас ждут. Мы просто функционируем. Разница между мной и тем профессором только в том, что у него высосали жизнь за три минуты, а я выцеживал её из себя по капле восемьдесят лет. Мы все — пустые оболочки, парень. Просто некоторые умеют притворяться, что внутри еще горит свет.
Виктор замолчал. Часы на стене громко тикали.
— Тик-так, — сказал старик, глядя на циферблат. — Слышишь? Это Существо жует. Время нас ест. Оно и есть тот самый монстр. Просто медленный.
Журналист встал, собирая диктофон. Ему вдруг нестерпимо захотелось выйти на улицу, под дождь, вдохнуть холодный воздух, почувствовать хоть что-то.
— Спасибо за рассказ, Виктор Степанович.
— Иди, — махнул рукой старик. — Иди, пока у тебя еще есть, чем кормить этот мир.
Когда дверь за журналистом закрылась, Виктор подошел к окну. Он прислонился лбом к холодному стеклу. В отражении на него смотрели пустые, выцветшие глаза. Где-то далеко, в памяти, гудели генераторы и пело фиолетовое ничто, обещая покой.
— Скоро, — прошептал он. — Скоро я тоже перестану хотеть.
Спасибо за внимание! Лайк и подписка - лучшая награда для канала.