Глава 1
Картошка шипела на сковороде. Антонина перевернула ломтики деревянной лопаткой — та самая, ещё от матери досталась, потемневшая, с трещиной на ручке. Новую купить — рука не поднималась.
— Баб, а баб!
Тёма влетел на кухню, размахивая тетрадкой.
— Тут неправильно, да? Мама сказала — неправильно, а я говорю — правильно!
Антонина вытерла руки о передник, взяла тетрадь. Косые строчки, буквы пляшут — но старается мальчик, видно же.
— Так. «Корова даёт малако». Тём, ну ты чего? Молоко — проверочное слово какое?
— Не знаю.
— Подумай.
— Ну… молочный?
— Вот. А там какая буква?
Тёма засопел, потёр нос.
— «О»?
— Молодец. Иди переписывай.
Он убежал. Антонина вернулась к плите, подкрутила огонь. В коридоре хлопнула дверь — Даша вернулась из музыкалки.
— Привет, бабуль.
— Привет, котёнок. Руки мой, ужинать скоро.
Даша прошла мимо кухни, не заглянув. Двенадцать лет — уже взрослая, разговаривать с бабушкой не модно. Антонина усмехнулась. Сама такая была. Мать, бывало, слово скажет — а она фыркнет и в комнату. Потом, когда матери не стало, долго жалела. Да что толку жалеть.
На столе завибрировал телефон. Марина.
— Да, Мариш.
— Антонина, я задерживаюсь. Пробки страшные. Вы там как?
— Нормально. Картошку жарю, Тёма уроки делает. Даша пришла.
— Спасибо вам огромное. Не знаю, что бы без вас делала.
— Ладно тебе. Давай, не отвлекайся за рулём.
Положила трубку. «Не знаю, что бы без вас делала». Десять лет одно и то же. А что бы делала — справилась бы. Люди справляются. Но Антонина нужна — и это греет. Внуки, невестка, сын… Есть для кого жить.
Она разложила картошку по тарелкам, позвала детей. Тёма прибежал сразу, Даша — через минуту, с телефоном в руке.
— Убери, — сказала Антонина.
— Баб, ну там важное.
— За столом — никаких телефонов. Ешь.
Даша закатила глаза, но телефон отложила. Ела молча, быстро. Тёма болтал — про школу, про друга Мишку, который принёс в класс живую лягушку, и её отобрали, и Мишка плакал.
— А ты чего? — спросила Антонина.
— А я сказал: не плачь, Мишка, лягушке в банке плохо, она обратно в пруд хочет.
— Правильно сказал.
Даша хмыкнула. Тёма не обратил внимания — семь лет, в этом возрасте старшая сестра ещё не авторитет.
После ужина Антонина вымыла посуду. Дети разошлись по комнатам. Она прошлась по квартире, собирая разбросанные вещи: Тёмин носок под диваном, Дашина заколка на подоконнике, чашка с недопитым чаем на журнальном столике. Трёшка в Кузьминках — не хоромы, но для Москвы неплохо. Ипотеку восемь лет платили, она помогала — то пятьдесят тысяч подкинет, то сто. Откладывала с пенсии, от подработок. Всё для них. Для сына, для внуков.
В прихожей щёлкнул замок. Марина — усталая, с сумками из «Пятёрочки».
— Ой, Антонина, вы ещё здесь?
— Куда я денусь. Давай сумки.
Разобрали продукты. Марина села на табуретку, стянула сапоги.
— Устала. В магазине очередь была — минут двадцать стояла.
— Могла бы список дать, я бы сама зашла.
— Да ладно, мне не трудно. Хоть воздухом подышала.
— Игорь когда? — спросила она.
Марина отвела взгляд.
— Сказал — поздно. Встреча с клиентами.
Что-то мелькнуло в её лице. Быстро, почти незаметно. Антонина нахмурилась.
— Всё нормально?
— Да, конечно. Просто устала.
Врёт. Антонина видела — врёт. Но лезть не стала. Не её дело. Муж и жена — разберутся сами.
— Ладно, я поехала. Внуки накормлены, уроки сделаны. Тёме на завтра форму погладить не забудь, у них физра.
— Спасибо, Антонина. Правда, спасибо.
Та кивнула, оделась. В подъезде пахло чужой едой — сосед с пятого опять что-то жарил с луком. Лифт, двор, остановка. Маршрутка до метро, потом «Кузьминки» — «Выхино» — «Люберцы». Полтора часа в один конец. Три раза в неделю уже шесть лет, с тех пор как Тёма родился. Тяжело, но привыкла. Да и что дома делать одной? Телевизор смотреть?
В вагоне метро было душно. Антонина встала у двери, держась за поручень. Мимо прошла женщина с коляской — молодая, лет двадцать пять, в наушниках. Не уступила место старшим, но она и не претендовала. Сама ещё крепкая. Шестьдесят два — не возраст.
На «Выхино» вышла на платформу, поднялась по эскалатору. До электрички — двадцать минут. Можно кофе попить, погреться.
В ларьке у станции взяла американо в бумажном стаканчике. Стояла под козырьком, смотрела на людей. Все спешат, все заняты. А она — словно в стороне от этой жизни. Приехала, помогла, уехала. Завтра — снова работа, клиенты, их бестолковые накладные и «ой, а мы тут ошиблись, переделайте».
Телефон зазвонил. Игорь.
— Мам, привет.
— Привет, сынок. Ты чего так поздно?
— Да вот… Мам, надо поговорить. Завтра приеду.
— Куда — к нам или ко мне?
Пауза. Странная какая-то.
— К тебе. Ты завтра дома будешь?
— Буду. Часов с трёх.
— Хорошо. Приеду к четырём.
— Игорь, всё в порядке?
— Да. То есть… Поговорим завтра, ладно?
Он повесил трубку. Антонина смотрела на погасший экран и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Голос у сына был чужой. Натянутый. Так он говорил, когда мальчишкой разбил окно у соседей и боялся признаться. Или когда в институте завалил сессию.
Электричка подошла с опозданием. Антонина села у окна, прижала к себе сумку. За стеклом мелькали огни — промзона, гаражи, пустыри. Потом пошли дома — Люберцы близко.
Дома было холодно. Она включила обогреватель, поставила чайник. На подоконнике цвела герань — единственная живая душа в этой квартире. Муж умер двадцать четыре года назад. Сын давно вырос, живёт своей жизнью. А она… Она — связующее звено. Между прошлым и будущим. Между теми, кого уже нет, и теми, кто только начинает жить.
Антонина включила телевизор — больше для фона, чем для интереса. Какое-то ток-шоу, крики, скандалы. Переключила на канал о природе. Львы охотились на антилопу. Тоже не то.
Выключила.
Достала альбом с фотографиями. Старый, потрёпанный, с бархатной обложкой. Сын маленький — в песочнице, с совочком. В первом классе — огромный букет астр, белая рубашка. На выпускном — в костюме, который они три месяца откладывали. Свадьба — Марина в белом, сын смотрит на неё влюблёнными глазами.
«Хорошая девочка», — подумала тогда Антонина. Спокойная, домашняя. Будет мужу верной женой, детям — хорошей матерью. Не ошиблась. Марина и правда хорошая. Может, не идеальная — кто идеален? — но старается. И детей любит, и за домом следит.
Тогда что не так? Почему голос у сына был такой странный?
Антонина закрыла альбом. Завтра узнает. Всё узнает.
За окном шумел ветер. Фонарь во дворе мигал — давно пора заменить, года два уже мигает. Она задёрнула шторы, легла в постель. Долго не могла уснуть. В голове крутились обрывки мыслей: Марина отводит глаза, Игорь говорит чужим голосом, Даша с телефоном, Тёма про лягушку…
Уснула под утро. Снилась какая-то ерунда — то ли поезд, то ли автобус, и она опаздывает, бежит по перрону, а поезд уже тронулся…
Проснулась от будильника. Восемь утра. Впереди — обычный день.
Но она уже знала: обычным он не будет.
Источник: Простить нельзя забыть