Марк задержался на объекте — нужно было проконтролировать укладку плитки в санузлах, оплатить сверхурочных грузчиков. Он позвонил Жене, сказал, что будет к восьми, попросил оставить ему поесть. Жена на том конце провода помолчала секунду, слишком долго, и он услышал странный, сдавленный звук, будто она только что плакала или собиралась заплакать.
— Что случилось? — резко спросил он.
— Ничего. Приезжай домой сейчас, — всхлипнула женщина.
— Жень…
— Марк, приезжай, — она положила трубку.
Дорога домой показалась ему бесконечной. Он купил по пути пачку сигарет. Хоть и бросил курить пять лет назад, последние полгода постоянно срывался из-за сына, двенадцатилетнего Глеба.
Марк стал ощущать его не как сына, а как какое-то враждебное, непонятное существо, которое поселилось в их квартире, вытеснив того милого, смешливого пацаненка с ямочками на щеках.
Проблемы начались год назад. Сначала немотивированная агрессия, хлопанье дверьми, потом бесконечные требования. Последний, самый острый конфликт, разгорелся из-за телефона. Не просто телефона, а последней модели айфона, стоившей ползарплаты Марка. Они отказали, аргументируя тем, что старый ещё прекрасно работает. Глеб тогда посмотрел на родителей не по-детски злыми, синими глазами.
— Ну, глядите, — сказал он тихо, не повышая голоса. — Не купите, пожалеете. Устрою вам такую жизнь, что вы себе и представить не можете.
Женя ахнула, поднесла руку ко рту. Марк вскочил.
— Ты кому это сказал, гадёныш?!
— Тебе, папаша, — пацан не моргнул. — Тебе, нищеброду. Все в классе уже с айфонами, один я, как лох.
Марк сделал шаг вперёд, рука сама сжалась в кулак. Глеб не отступил. Он стоял, сгорбившись, как хищный птенец, и в его позе было столько ненависти, что Марк опустил руку. Вместо этого рявкнул:
— Иди в свою комнату! Никакого телефона! Ты наказан! Я лишаю тебя интернета, компа, всего!
Глеб медленно, демонстративно развернулся и пошёл. А на пороге своей комнаты обернулся и бросил:
— Посмотрим, кто кого.
И вот, неделю спустя, Марк, вернувшись раньше, застал дома напряженную обстановку. Женя, бледная, как стена, металась по квартире.
— Где он?
— В комнате. Нахамил мне и заперся.
Марк постучал. Ни ответа, ни привета. Он постучал сильнее.
— Глеб! Открывай, разговор есть!
В ответ оглушительный грохот, звук чего-то падающего, а потом страшный, глухой удар, будто об стенку бросили тяжёлый мешок с песком. И тишина.
Марк выбил дверь плечом — замок был хлипким. Картина, открывшаяся ему, навсегда врезалась в память. Глеб лежал на полу у косяка, из рассеченного виска сочилась алая, слишком яркая кровь. Глаза были закрыты, а рядом валялся учебник по физике.
— Боже! — закричала за его спиной Женя. — Что ты наделал?!
— Я ничего! Ты что, не поняла, что он специально врезался в косяк? — огрызнулся Марк, уже наклоняясь к сыну, щупая пульс — он бился, частый, неровный. — Глеб! Глеб, сынок!
Мальчик застонал, открыл глаза. Взгляд был мутным, неосознанным.
— Голова… болит, — прошептал он.
Они вызвали скорую. В больнице, пока Глебу зашивали рану, Марк курил одну сигарету за другой у входа в приёмный покой. Женя молча стояла рядом, не глядя на мужа Врач, пожилой мужчина в несвежем халате, вышел к ним.
— Сотрясение есть, средней тяжести. Шов косметический, не волнуйтесь. А как дело было?
Марк хотел было объяснить, но Женя перебила, и голос её дрожал:
— Он… он поскользнулся. Бежал и ударился о косяк. Нечаянно.
Врач посмотрел на Марка, на его рабочие штаны, на крупные, перепачканные замазкой руки, потом на Женю. Помолчал.
— Ну, ладно. Заберёте послезавтра. Пока понаблюдаем.
Марк хотел спросить сына, зачем он это сделал, но Глеб в палате лежал отвернувшись к стене и на все вопросы отвечал односложно. А на следующий день, когда он был еще в больнице, в дверь квартиры позвонили.
На пороге стояли две женщины в строгих костюмах и участковый, молодой парень с нарочито серьёзным лицом.
— Мы из органов опеки и попечительства. Это вы Марк Сергеевич и Евгения Витальевна? Можно войти? У нас информация о возможном причинении вреда здоровью несовершеннолетнему Глебу. Поступило заявление.
Марк остолбенел. Он смотрел, как они входят, как снимают туфли, как их взгляды сканируют квартиру — неубранную кухню, новый телевизор, потертый диван.
— Какое заявление? — тупо переспросила Женя.
Одна из женщин, с тонкими, подведёнными губками, достала планшет.
— Заявление от вашего сына. Текст следующий: «Мой отец, Марк Сергеевич, избил меня, ударил головой об дверь, потому что я попросил новый телефон. У меня болит голова и тошнит. Прошу принять меры». К заявлению приложено фото рассечённого виска и справка из больницы.
Женя тихо ахнула и прислонилась к стене. Марк почувствовал, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, горячей волной.
— Это бред! Ложь! Он сам… — начал он, но участковый властно перебил.
— Марк Сергеевич, прошу пройти со мной в отделение, для дачи показаний.
— Как это? Сейчас? Я только с работы…
— Это не займёт много времени.
Участковый сильно лукавил. Дача показаний затянулась на трое суток. Марка закрыли в обезьяннике. Сокамерники — то ли бомжи, то ли мелкие воришки, с тупыми, опухшими лицами. Марк, сидя на липких нарах, думал только о Жене и о том, каким чудовищем предстал он в глазах людей. Или сын был чудовищем? Он уже не понимал.
На допросах следователь, сухой мужчина в очках, монотонно задавал одни и те же вопросы.
— Признаёте, что ударили ребёнка?
— Нет.
— Откуда тогда травма?
— Он сам бросился на косяк, с разбегу.
— Зачем ему это?
— Не знаю. Чтобы нас подставить. Чтобы телефон выпросить.
— Вы считаете, двенадцатилетний ребёнок способен на такое? Сам себе нанести увечья и сотрясение мозга? — в голосе следователя звучала лёгкая насмешка.
— А вы считаете, я способен его об стенку бить? — кричал Марк, хватая ртом воздух. — Я его отец, блин!
Его отпустили на третьи сутки. Основания для задержания отпали, показания Глеба, когда его опрашивали в присутствии психолога, оказались путаными. Но тень осталась.
Дома пахло едой. Женя пыталась создать видимость нормальности. Глеб сидел за компьютером, играл. Увидев отца, он выключил монитор и медленно повернулся. Лицо было бледным, под глазом синяк от падения, шов на виске алел свежим рубцом.
Марк стоял в дверях, не зная, что сказать. Простить? Наорать?
— Пап, — тихо начал Глеб, и в голосе его вдруг прорвалась детская, испуганная нотка. — Пап, я… я не хотел, чтобы тебя забрали. Я просто… я думал, они тебя только поругают. И телефон купите, чтобы загладить… Я не знал.
Он заплакал. Искренне, по-ребячьи, утирая кулаками глаза. Марк подошёл, сел на корточки перед сыном, положил тяжёлые руки на его плечи. От мальчика пахло шампунем и чем-то своим, родным.
— Сынок… Зачем? Ну как ты мог?
— Прости, пап, прости, пожалуйста, — всхлипывал Глеб, хватая его за рубашку. — Я больше не буду. Никогда.
Марк обнял его. Крепко, до хруста в костях. Женя, стоя на пороге, плакала. В тот вечер они ужинали все вместе, говорили о чём-то, смеялись через силу. Телефон, конечно, не купили. Но купили новый, дорогой футбольный мяч — тот, о котором Глеб мечтал полгода назад. Казалось, буря миновала.
Глеб стал спокойнее, даже помогал по дому, нехотя, но делал уроки. Марк с головой ушёл в работу, стараясь загнать подальше в угол чёрные мысли. А потом, в один совершенно обычный четверг, всё кончилось.
Марк приехал поздно, вымотанный. Был дождь, на стройке всё развезло глиной, пришлось задерживаться, улаживать конфликт с поставщиками. Он мечтал только о горячем душе и кровати. Включил свет в прихожей и замер.
На полу валялась разбитая хрустальная ваза, наследство от бабушки Жени. Из гостиной доносились приглушённые всхлипы. Он бросился туда.
Женя сидела на диване, зажав в ладонях лицо. Плечи её тряслись. А посреди комнаты стоял Глеб. В одной руке он сжимал свой старый, потрескавшийся телефон, другой нервно теребил край футболки. Лицо было искажено злобой.
— Ты поняла, мама? Поняла, наконец? Без айфона я жить не буду! Вы жалкие нищие! Вы мне всю жизнь испортили!
— Что происходит? — прохрипел Марк, переступая порог.
Глеб вздрогнул, но не отступил. Он вытянул телефон вперёд, как оружие.
— А ты чего приперся? Опять будешь орать? Я тебя не боюсь! Ты уже сидел, помнишь? Сейчас позвоню, и тебя опять посадят! Надолго!
Женя подняла голову. На её лице был ужас.
— Марк, не надо… Уйди, пожалуйста… Сходи погуляй…
— Я у себя дома и никуда не пойду! — заорал Марк. В висках застучало. Он видел перед собой не сына, а какого-то демона. — Ты, гад, опять за своё взялся? После всего? После того, как извинялся?
— Я тогда просто испугался! — закричал Глеб. — А теперь не боюсь! Вы мне обязаны! Родили, так обеспечивайте! А если не можете, нафиг вы такие нужны!
Марк не помнил, как шагнул вперёд. Рука сама взметнулась и со всей силы врезала по телефону, выбивая его из сыновних рук. Гаджет со звоном ударился о стену и разлетелся на куски.
Глеб посмотрел на осколки, потом на отца. В его глазах не было страха, было торжествующее безумие.
— Ну всё, — тихо сказал он. — Всё, пап, ты попал.
Он развернулся и побежал в свою комнату. Марк, отдышавшись, опустился на диван рядом с Женей. Он трясся мелкой дрожью.
— Боже, Жень… что мы вырастили? Кто это?
Она не отвечала.
Прошло минут двадцать, может, полчаса. Потом в дверь позвонили. Звонок был долгим, настойчивым.
На пороге снова были люди. Тот же участковый, но уже с напарником, и другая женщина из опеки, с жёстким, неумолимым лицом.
— Марк Сергеевич? Прошу вас пройти с нами.
— Опять? За что?
— Поступило новое заявление от вашего сына. О причинении побоев, о порче имущества. Мы обязаны разобраться.
— Он же врёт! Он провокатор! — закричала Женя, вскакивая. — Посмотрите на него! Он целый!
— Мама, не надо, — раздался голос из глубины квартиры. Глеб вышел в прихожую. Он был без футболки. И на его спине, от лопаток до поясницы, расцветали огромные, багрово-синие, свежие кровоподтёки. Картина была настолько жуткой, что у Марка перехватило дыхание.
— Это… это не я… — выдавил он.
— Папа, зачем врать? — сказал Глеб, и в его голосе слышались слёзы. Искусные, выверенные слёзы. — Ты же меня плетью из проводов бил… За то, что я уроки не сделал…
Женя вскрикнула. Участковый сдвинулся, заслонив собой мальчика.
— Марк Сергеевич, одевайтесь. Быстро.
Его увели, не дав поесть, не дав сделать глотка воды. В последний момент он обернулся, поймал взгляд Глеба. В синих глазах сына не было ни капли раскаяния. Только торжествующее удовлетворение.
Обезьянник был тем же. Та же вонь, те же тупые лица. Но на этот раз Марк чувствовал себя иначе. Он не бунтовал, не кричал. Он сидел, прислонившись головой к холодной бетонной стене и вспоминал. Вспоминал, как впервые взял на руки маленький, тёплый свёрточек. Как учил его кататься на велосипеде. Как тот, смеясь, кричал: «Пап, держи меня!» А потом эти воспоминания стали мутью, их вытеснило другое: искажённое злобой лицо, синяки на спине, обидные слова: «Вы мне не нужны».
К ночи Марка начало трясти. Сначала он думал, что от холода и нервов, но потом в груди появилась тупая, сосущая боль. Он попросил у дежурного воды и таблетку. Тот махнул рукой:
— С утра врач придёт.
Ночь была долгой и страшной. Боль в груди то разгоралась, то затихала, отдавая в левую руку. Он вспоминал лицо Глеба. И вдруг с ясностью понял: его сына больше нет. Тот мальчик, которого он любил, исчез. Осталось что-то другое. Чужое и злобное. И эта мысль была страшнее любой физической боли. Она сжимала сердце стальными тисками.
Под утро он заснул тревожным, поверхностным сном. А потом проснулся от того, что внутри всё оборвалось. Огромная, невыносимая тяжесть распирала грудину, не давая дышать. Он попытался встать, схватился за решётку, но ноги не слушались. Воздух со свистом вырывался из лёгких. В глазах потемнело, поплыли круги. Последнее, что он услышал, — это грубый смех сокамерника и свой собственный хриплый стон.
Сердце Марка, изношенное тяжёлой работой, стрессом и невыносимой душевной болью, остановилось. Просто перестало биться в сорок лет.
Женю вызвали для опознания. Она шла по длинному, выложенному кафелем коридору морга, держась за стену. Ей было тридцать девять и она была вдовой и матерью сына-убийцы. Хотя нет, не убийцы. Юрист, который вёл её дело, уже предупредил: «В действиях несовершеннолетнего Глеба состава преступления нет. Он жертва, по версии следствия. А вы, Евгения Витальевна, как мать, не обеспечили его безопасность».
Она смотрела на восковое, спокойное лицо мужа и не могла плакать. Расплакаться ей не давало другое чувство поглощавшее ее все больше и больше.
Она вернулась в квартиру. Глеб сидел в гостиной, играл на новом планшете. Его купила бабушка, Женина мать, когда узнала, что случилось с Марком.
«Бедный мальчик, — причитала бабушка. — Что он пережил, сиротка».
Глеб поднял на мать глаза. В них не было ни горя, ни страха. Было любопытство.
— Что, опознала?
— Да, — прошептала Женя.
— И что теперь?
Она не ответила. Прошла мимо, в спальню, села на кровать и смотрела в одну точку, пока часы не пробили полночь. Она встала, прошла на кухню, налила стакан воды. Руки не дрожали. Потом взяла сигареты Марка, вытащила одну, и прикурила от газовой плиты. Кашель душил её, но она затянулась снова. Покурив, вышла в прихожую, достала со шкафа большую спортивную сумку. Занесла её в комнату Глеба.
Сын уже спал, отвернувшись к стене. Дышал ровно и спокойно. Женя включила свет. Медленно, методично, без единой мысли в голове она начала собирать его вещи. Футболки, джинсы, носки. Снимала со стены постеры, складывала учебники. Выдвинула ящики стола, вытряхнула из них всякий хлам: фантики, сломанные ручки, диски. Всё это летело в сумку. Потом она собрала его гигиенические принадлежности — зубную щётку, пасту, дезодорант.
Сумка стала тяжёлой, неподъёмной. Она застегнула молнию и выволокла её в прихожую. Потом села за компьютер. Открыла сайт органов опеки. Нашла контакты и начала писать заявление. Печатала медленно, одним пальцем.
*«В органы опеки и попечительства. От Евгении Витальевны Колесниковой. Заявление. Я, мать несовершеннолетнего Глеба Марковича Колесникова, заявляю, что более не могу и не хочу исполнять родительские обязанности. С ребёнком не справляюсь. Он представляет опасность для себя и окружающих. В связи со смертью мужа и тяжёлым психологическим состоянием, прошу немедленно поместить сына в специализированное учреждение — детский дом, интернат, хоть куда. Пусть его забирают. Я от него отказываюсь. Не справляюсь.»*
Она перечитала текст и отправила. Затем распечатала его на принтере, положила листок на сумку. Выключила компьютер. Вернулась в спальню, легла на свою сторону кровати. Рядом была пустота...
Утром Глеб проснулся от того, что его трясли за плечо. Он открыл глаза, увидел мать. Она была одета, причёсана, но лицо казалось вырезанным из серого камня.
— Вставай, одевайся, — её голос был без интонаций.
— Что? Почему так рано? Мне сегодня к третьему уроку.
— Ты больше в эту школу не пойдёшь.
Он сел на кровати, протёр глаза.
— Ты о чём?
— Вставай. Сейчас за тобой приедут.
— Кто приедет?
Ответить она не успела, прозвенел дверной звонок. Женя пошла открывать. На пороге стояли две женщины — та самая, с жёстким лицом, и незнакомая, помоложе. За их спинами виднелась фигура мужчины в обычной одежде, но с таким выражением лица, которое сразу выдавало в нём социального работника.
— Евгения Витальевна? Мы по вашему заявлению.
— Проходите. Он там.
Женя отступила, пропуская их. Глеб, в одних трусах, выскочил из комнаты.
— Мама! Что происходит? Кто это?
— Это люди, которые тебя заберут, — сказала Женя, глядя куда-то мимо него.
— Куда?! Что значит — заберут?!
— В интернат или детдом. Я написала заявление, что не справляюсь с тобой. Ты победил, Глеб. Получил всё, что хотел. Папы нет, теперь и мамы не будет. Будешь жить с государством. Оно, надеюсь, даст тебе новый телефон.
Её голос был удивительно спокоен. Глеб замер, его лицо побелело. В глазах впервые мелькнул настоящий страх. Не тот, который он разыгрывал, а подлинный ужас.
— Ты… ты шутишь… Мам, прости! Я буду хорошим, я исправлюсь! Папу жалко! Я не хотел!
— Хотел, — перебила она. — Именно этого ты и хотел. И добился. Собирайся.
Одна из женщин подошла к Глебу.
— Глеб, одевайся, пожалуйста. По дороге мы тебе всё объясним.
— Я никуда не поеду! Это мой дом! — завопил он, отскакивая. — Мама, не отдавай меня! Я твой сын!
— У меня нет сына, — тихо сказала Женя. — Мой сын умер вместе с отцом. А ты чужой.
Она повернулась и пошла на кухню. Села на стул, взяла в руки стакан с водой. Слышала, как Глеб кричит, как его уговаривают, как он плачет — уже по-настоящему, истерично. Слышала шуршание одежды, шаги. Потом на пороге кухни появилась старшая из женщин.
— Евгения Витальевна, вам надо подписать кое-какие документы. И… вы уверены в своём решении? Это очень серьёзный шаг. Возможно, вам нужна помощь психолога…
Женя невозмутимо подняла на неё глаза.
— Вы видели сумку в прихожей? Это его вещи. И да, я уверена, подпишу что угодно. Увозите его отсюда.
Женщина грустно кивнула и вышла. Через десять минут квартира опустела.
Женя допила воду, поставила стакан в раковину. Потом подошла к окну, отодвинула занавеску. Внизу, у подъезда, стояла серая машина без опознавательных знаков. Социальный работник нёс к багажнику тяжёлую спортивную сумку. Женщина из опеки вела за руку Глеба. Он упирался, оглядывался на окна их этажа. Его лицо, даже отсюда, казалось перекошенным от плача и ужаса.
Женя неотрывно смотрела на сына, пока его не усадили в машину. Пока дверь не захлопнулась. Пока машина не тронулась с места и не скрылась за поворотом. Она стояла у окна ещё долго. Потом отпустила занавеску, и комната погрузилась в мягкий полумрак.