Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Отцы и дети» автора Иван Сергеевич Тургенев. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Есть небольшое сельское кладбище в одном из отдалённых уголков России. Как почти все наши кладбища, оно являет вид печальный: окружающие его канавы давно заросли; серые деревянные кресты поникли и гниют под своими когда-то крашеными крышами; каменные плиты все сдвинуты, словно кто их подталкивает снизу... Но между ними есть одна, до которой не касается человек, которую не топчет животное: одни птицы садятся на неё и поют на заре.
Продолжение
Эту записку нашли в кармане сюртука Евгения Васильевича Базарова через три дня после его смерти. Она была адресована Одинцовой, но так и не отправлена. Старик Базаров хотел было сжечь её, но Арина Власьевна умолила сохранить — последние слова сына, как же можно?
«Анна Сергеевна! Пишу вам, хотя знаю, что уже не смогу отправить это письмо. Тиф — штука серьёзная, а я, кажется, серьёзно болен. Смешно: я, который препарировал столько трупов, сам стану таким трупом через день-другой. Природа, которую я изучал, отомстила мне — укусила, как змея, которую слишком часто трогали.
Вы спросите: зачем я пишу именно вам? Не Аркадию, не родителям — вам? Потому что только вам я могу сказать правду. Перед Аркадием мне стыдно — я слишком долго играл роль его учителя, чтобы теперь признаться в собственной слабости. Родителям и подавно нельзя — они и так убиты горем, зачем добивать их философскими откровениями?
А вам можно. Вы — единственный человек, который видел меня настоящего. Помните ту ночь в Никольском, когда я признался вам в любви? Вы тогда испугались — не меня, а той страсти, которую увидели в моих глазах. Вы привыкли к светским ухаживаниям, к изящным комплиментам, а тут — голодный волк, готовый разорвать вас на части. Конечно, вы испугались.
Но знаете что? Я тоже испугался. Испугался того, что чувствовал. Я, который отрицал всё — любовь, искусство, природу, Бога — вдруг почувствовал, что отрицать невозможно. Что есть что-то сильнее моего нигилизма, сильнее моей гордости, сильнее моей воли. И это что-то — вы.
Сейчас, когда жизнь утекает из меня, как вода из дырявого ведра, я могу признаться: я был неправ. Неправ во многом. Не во всём — но во многом.
Я отрицал красоту — а она есть. Она в ваших глазах, в изгибе вашей шеи, в том, как вы наклоняете голову, слушая собеседника. Она в закате над степью, который я видел вчера из окна своей комнаты. Она в слезах моей матери, которая сидит у моей постели и думает, что я сплю.
Я отрицал любовь — а она есть. Я люблю вас, Анна Сергеевна. Люблю так, как никогда никого не любил и уже не полюблю. Это смешно и жалко — умирающий нигилист признаётся в любви женщине, которая его отвергла. Но мне всё равно. Перед смертью можно быть смешным.
Я отрицал Бога — и тут я, пожалуй, остаюсь при своём мнении. Если Бог есть, он очень странно устроил этот мир. Зачем давать человеку разум, если этот разум ведёт его только к страданиям? Зачем давать сердце, если это сердце обречено разбиться? Нет, если Бог есть, он либо злой шутник, либо равнодушный экспериментатор вроде меня.
Но природа... тут я ошибался. Я называл её мастерской, а не храмом. А она — и то, и другое. Она мастерская, потому что в ней всё работает, всё движется, всё подчинено законам. Но она и храм — потому что в ней есть что-то, чего не объяснить законами. Красота. Гармония. Тайна.
Аркадий будет счастлив с Катей. Я видел их вместе и понял: вот люди, которые созданы друг для друга. Они будут жить в своём имении, растить детей, читать по вечерам книжки и думать, что постигли смысл жизни. И может быть, они действительно постигли — свой смысл, для себя. Кто я такой, чтобы судить?
А вы, Анна Сергеевна? Вы так и останетесь одна в своём Никольском, со своими книгами и своим спокойствием? Или когда-нибудь найдётся человек, который сломает вашу броню, как я пытался, но не успел?
Знаете, чего мне жаль больше всего? Не того, что я умираю молодым. Не того, что не успел сделать великих открытий. Не того, что не увидел, как изменится Россия (хотя и этого жаль). Мне жаль, что я не успел вас поцеловать по-настоящему. Там, в саду, когда я схватил вас за руку — это был порыв, безумие, судорога. А я хотел поцеловать вас медленно, нежно, так, чтобы вы почувствовали: этот грубый, циничный человек может быть другим.
Мой отец сейчас читает молитвы за моим изголовьем. Он думает, что я не слышу. Я слышу. И мне не противно, как было бы раньше. Пусть молится. Если это даёт ему утешение — пусть. Я больше не буду смеяться над чужими иллюзиями. У меня были свои — и они оказались не лучше. Читать далее ->