— Лиза. Елизавета. Красивое имя. Хороший выбор. Я с большим удовольствием буду тебя так называть.
Я улыбнулась — самая трудная улыбка в моей жизни. Мысли о том, что где‑то в заключении и страхе живут потомки с детьми, сжимали грудь. Вымещать эту боль на сидевшей напротив девочке было бы жестоко. Об этом подумаю потом, когда вернусь в реальный мир. А сейчас Древо не зря свело нас: может, Татьяна и говорила правду — оно само знает, когда и что должно произойти.
— Когда я засыпаю, я представляю себе этот лес. Здесь так тихо, что тревожные мысли тают, и время течёт едва заметно. Хочется спать вечно, чтобы никогда не уходить. А теперь, когда ты появилась здесь со мной, мне ещё сильнее захочется всё время проводить здесь. Ты будешь приходить в мой сон ещё? — спросила она.
Девочка медленно подняла голову и посмотрела мне в глаза. В их глубине теплилась надежда.
— Я постараюсь, — тихо ответила я. — Но точно сказать не могу, когда это случится. Я не управляю этим, в лесу я оказываюсь всегда внезапно. Но попробую: перед сном сосредоточусь и буду желать оказаться здесь с тобой.
Машинально потянулась к ней и обняла. Сначала слегка, потом крепче, пока не прижала её к себе так сильно, что дрожь в обоих постепенно утихла. Наши недолгие, но крепкие объятия стали молчаливой клятвой: «отныне заботиться друг о друге». Когда мы отстранились, я увидела в её глазах искреннее доверие и надежду.
— Не знаю, стоит ли это рассказывать, — начала она, — но сейчас мне хочется. На уроках подготовки к появлению дара говорили: если старательно тренироваться, то после Преклонения можно будет приходить в сны других людей. Представляешь? Я смогу бродить по чужим снам, утешать, вселять мысли, направлять — и тогда моя жизнь обретёт смысл. Я стану служить великой цели и, может быть, в конце получу заслуженную награду — свободу. Если я получу дар, смогу приходить к тебе хоть каждый день.
Лиза улыбнулась. Я решила осторожно продолжить разговор — ненавязчиво, но с твёрдым намерением выведать о Волхвах всё, что она сможет рассказать. Врага надо знать в лицо, как говорится.
— Расскажи мне ещё о себе, о своих буднях, — сказала я. — О том, что тебе нравится и что тебя тревожит.
Я присела ближе. В возникшей тишине наши сердца будто слились в один ритм. Сначала слова у неё лились тонким ручейком, затем её уверенность крепла, и вскоре это превратилось в поток эмоций: то меня захватывал гнев на тех, кто творит зло, то — тёплое сострадание к маленькой девочке, которая всё ещё верит.
…И вот ждёшь своей очереди, чтобы взять книгу — развлечений почти нет. Прогулки — всего по часу, два раза в день; еда — три раза строго по расписанию. В остальное время мы либо собираемся вместе и слушаем нормы послушания, либо запираемся в своих комнатах и тонем в мыслях.
Это угнетает. Но если вести себя хорошо и сдавать норму крови, дают право ходить в библиотеку. Для меня она — лучшее место на свете: там я впервые узнала о мире за пределами этих стен, о любви и о том, что такое семья. Книга в руках — как окно, через которое видно другое небо; на страницах можно спрятаться и ненадолго стать кем‑то другим.
Однажды мне удалось ускользнуть — не знаю, как меня не заметили — и я осталась в библиотеке на всю ночь. Пропустила ужин и завтрак, но прочитала целую историю любви, такую прекрасную и трагично краткую: «Ромео и Джульетта» Уильяма Шекспира. С тех пор я мечтаю полюбить.
До десяти лет разрешалось общаться с мальчиками, мы встречались на уроках и иногда гуляли группами. Я помню Максима: мы были похожи — одинаковый цвет волос, одни и те же веснушки на носу. Мы играли в то, что были братом и сестрой, обещали друг другу, что пройдём Преклонение вместе и не расстанемся никогда. Тогда это казалось естественным и важным; теперь понимаю, как наивны были наши клятвы. Однажды, спрятавшись в подсобке, я услышала разговор учителей: они обсуждали, какой генотип лучше скрестить, чтобы получить «выгодное» потомство. В ту минуту мне стало холодно — я поняла, что не имею права на выбор спутника жизни, мне его выберет кто‑то другой. А мои дети могут иметь разных отцов ради предполагаемого дара, и им очень повезёт, если с ними останусь я; своих отцов они вряд ли будут знать. Я сама не знаю своих родителей.
Разговоры на подобные темы пресекаются: запрет абсолютен, а за нарушение грозит карцер или наказания вроде увеличения норм сдачи крови. Страх заставляет молчать. Я мечтаю полюбить по‑настоящему, но эта мечта обречена из‑за строгих правил: нас учат быть полезными, слушаться и не задавать вопросов. Библиотека — единственное место, где я могу позволить себе верить, что всё может измениться, что я буду свободна. Что моя семья будет настоящей, а не формальной, где жена может родить ребёнка от неизвестного ей мужчины. Что существует мир, в котором мужчины не используются как инкубаторы семени, а женщины — как поля для посева. Всё это бессмысленно и бесчеловечно; кажется, нас держат как поголовье. Нам дают читать книги, а потом рассказывают, насколько мир, описанный в них, плох и нестабилен; что наш образ жизни лучше, что в служении высшей цели мы обретём смысл и спокойствие.
Слышать такие слова от четырнадцатилетнего подростка, живущего на изолированной базе в горах, было странно. Её мысли были настолько глубоки — обычно такое осознание приходит гораздо позже, в более зрелом возрасте. Радовало, что внутри неё жила надежда: она верила в любовь и надеялась не только встретить её, но и прожить жизнь с любимым человеком.
Разговор наш закончился неожиданно: Лиза растворилась у меня на глазах, не успев договорить. Я долго смотрела на то место, где она сидела, а потом распласталась на земле, раскинув руки и грузно глядя в небо, пытаясь понять, что делать с новыми знаниями. С одной стороны я ничего полезного не узнала, кроме того, что Волхвы следят за чистотой крови и продолжают свои эксперименты. Немаловажным остаётся и то, что Лиза не достигла шестнадцатилетия, но может перемещаться к Древу — значит, дар у неё активен. Почему? И Ксюша мне рассказывала, что ещё в раннем детстве сама могла считывать информацию с окружающих растений. Но как?
В моей воображаемой записной книжке зафиксировался очередной вопрос к Алексею: «Что провоцирует проявления дара у детей до шестнадцатилетия?»
Древо зашелестело от поднявшегося ветра; сама природа хотела дать мне ответ, но, увы, я не могла понять, что оно говорит. Я закрыла глаза и пожелала оказаться дома. И чудо произошло: я лежала на кровати, а рядом спало моё маленькое сокровище. Отдых был необходим; если тело успело отдохнуть, то мозг явно не спал. Я закрыла глаза и начала считать овечек, чтобы хоть немного уснуть без сновидений.
По итогу мы с малышом проснулись позже всех — в избе никого не было. Вспомнились круассаны с брусничным вареньем; вот бы сейчас выйти на веранду и насладиться ими и чашечкой кофе. Моё желание исполнилось почти на сто процентов: на столе под салфеткой оказалось брусничное варенье, а остаточный запах кофе, разносившийся по комнате, подсказывал, что круассан можно заменить хлебом — и в этих условиях это почти завтрак моей мечты.
За столом к нам присоединилась Ксения. Она сообщила, что Алексей и Данил ушли на охоту рано утром и скоро должны вернуться. Что‑то ещё мелькнуло в её речи, но слова скользили мимо — мои мысли были целиком о Лизе. Рассказать Ксении или дождаться Алексея? Он категорически запрещает всем обсуждать со мной тему потомков.
Ксения сразу почувствовала моё волнение. «Хорошая подруга», — подумала я, когда она забрала малыша и вывела его на улицу, оставив меня одну с мыслями. — «Разберись в своих мыслях до прихода Алексея. Если хочешь получить ответы — формулируй вопросы чётко, чтобы он не смог отвертеться общими фразами. Лить воду он умеет так, что собеседник к концу разговора забывает, с чего всё началось». Она усмехнулась и ушла.
Я осталась посередине комнаты, предоставленная самой себе. Вопросов было слишком много — с чего начать? Сосредоточиться не удавалось, и я взяла веник, чтобы хоть как‑то привести мысли в порядок. К полудню полы были вымыты, я протирала пыль на подоконнике — и в этот момент вернулись охотники. Как древние люди, они несли на плахе привязанного кабана. Положив ношу у костровища, Данил сказал, что пойдёт топить баню; к тому времени, как они закончат разделку туши, баня будет готова.
Я всё ещё не знала, с какого конца начинать. Может, выписать вопросы на листочек и отдать их Алексею, пусть отвечает в том порядке, который сочтёт нужным? Зафиксировав эту мысль, я закончила уборку и пошла искать, чем и на чём писать.
День прошёл спокойно: охотники, увлечённые добычей, видимо забыли о назначенной на сегодня «работе над ошибками», поэтому никто не спешил обсуждать потомков и их способности. За ужином я несколько раз невольно подпрыгивала на месте — новые знания уже невозможно было держать в себе. Когда посуда была вымыта и все расположились в доме за чашкой чая, я не выдержала:
— Вы помните, как в мультфильме один из героев говорил: «Ой, не могу больше терпеть. Показываюсь!» — выдохнула я.
— Арина ближе к сути, — усмехнулся Данил.
— Сегодня ночью мне снова снилось Древо, — начала я и замолчала, оглядывая слушателей. Их лица сразу посерели; Алексей даже наклонился ко мне, чтобы не пропустить ни слова.
— У Древа я встретила девочку лет тринадцати. По её словам, она живёт у Волхвов. С нашим миром знакома только по книгам — она обитает где‑то в горах, на укреплённой базе, где действуют очень строгие правила.
Алексей, весь день пребывавший в хорошем настроении, изменился: напряжение выступило на лице, он напрягся всем телом. Данил последовал его примеру: было видно, что он хочет что‑то спросить, но, видимо, по иерархии он не вправе первым задавать вопросы. Только Ксения оставалась собой: как играла с Саней, так и продолжала улыбаться ему, совершенно спокойная. Поняв, что все ждут продолжения, я выдохнула и заговорила вновь.
— Она не рассказала ничего действительно важного — только пересказала свои будни. Но я уловила главное: она искренне боится Аркадия Владимировича и уверяет, что он словно всё знает наперёд. К тому же она часто попадает к Древу; мы договорились встретиться ещё раз, но как это осуществить — я не представляю.
Недолгое молчание нарушил Алексей:
— Арина, по порядку и в мельчайших деталях. Сейчас ты — единственная из нас, у кого есть доступ к Древу, и каждая деталь важна. Древо отвечает нам загадками и недосказанностями.
Далее разговор превратился в допрос. Когда я описала девочку и назвала её имя, Данил не выдержал: выбежал из дома и вернулся взъерошенный, с настоящей паникой в глазах. Никто, правда, не стал задавать ему вопросов. Часы уже перешагнули за полночь, а допрос продолжался — вопросы повторялись, мои ответы не менялись; казалось, я посекундно воспроизводила разговор с Лизой. Разогнала нас Ксения: сказала, что Сане давно пора спать.
— Выметайтесь на улицу, — объявила она. — Сегодня ветер со стороны реки; пусть прохлада остудит ваши горящие головы.
Алексей разжёг костёр, и мы с ним устроились на привычном месте. Данил хотел присоединиться, но Алексей был против: мол, то, что он собирается рассказать мне, Данилу и так известно, и чтобы у того не возникло искушения влезть своими уточнениями, лучше ему уйти. Вот и настал этот момент — мне наконец-то откроют нечто важное.
В тот миг, что люди зовут «пограничным» — когда смерть кажется рядом или потрясение от утраты стирает дыхание — потомок умирает. И именно в эту секунду пробуждается ген потомков: вспыхнув, как искра в глубокой тьме, он возвращает дыхание жизни. Это не простое воскрешение, это вторая попытка, благодать, подаренная богами.
Перерождённый становится другим: плоть его не столько новая, сколько прозревшая. Его сущность сгущается к природе; все стремления очищаются и выстраиваются вокруг одного призвания — заботы о ближних и о мире, который окружает. Он несёт благо и развивает, хранит ценность каждой живой искры, учится слышать шепот леса и ритм реки, постигает единство с землёй и небом. В нём рождается потребность лечить, восстанавливать, охранять — не из героического пафоса, а из мягкой, неумолимой обязанности. Это цена за продолжение жизни, но теперь по правилам высших сил.
Способности потомков обычно проявляются следующим образом: ген Александра — это защита, щит против угроз; ген Ярослава — связь и единение, нить между душами; ген Надежда — напоминание о вере в будущее и, если все пути кажутся закрытыми, дар начать всё заново — переписать историю. Каждая из этих сил — не инструмент власти, а служение: защита ради сохранения, единение ради понимания, надежда ради нового дыхания жизни.
Перерождение — не просто возродившийся человек, а прозревший, направленный на хранение жизни во всех её проявлениях. Его призвание — не побеждать мир, а быть его стражем и другом, научиться жить в вечном диалоге с природой и другими людьми, чтобы каждая новая глава истории была осторожнее и добрее прежней.
Вот видишь: твоя прошлая жизнь сгорела в амбаре. Теперь ты принадлежишь другому миру; и только тебе решать, каким он будет. Сгорит ли старое дотла, оставив место для чистого начала, или же угаснет на половине пути — выбор за тобой. При пожаре погибнут многие, но те, в ком не пробуждён ген потомков, воскреснут и станут строителями нового мира.
Потомки с пробудившимся даром обречены, если не пройдут через дверь — единственный вход в лес Веры. Когда засов будет открыт, каждому представится выбор — уйти в лес Веры или остаться там, где смерть уже готова настигнуть. Те, кто пойдёт в лес, обретут убежище и шанс на новую судьбу; те же, кто останется, погибнут.
- Открыть засов можешь только ты, Арина. Это твоё решение — и бремя, и дар.
— Значит в случае апокалипсиса я обязана открыть засов? И как это сделать? Где эта дверь?
Недоумение сжало грудь — это ведь предназначение. Последняя книга, где о нём шла речь, кончилась трагедией: героиня, спасая всех, отдала жизнь, исполнив то, к чему была призвана. Теперь слово «судьба» пахнет пеплом и угрозой. И вдруг в памяти всплыло воспоминание о говорящем пламени: «На пепле бытия можно воздвигнуть новый, правильный мир. Такой, какой пожелаешь ты.»
Перед глазами поплыли картинки. Под могучей кроной Древа раскинулся городок, словно выточенный самой природой для жизни в достатке и тишине. Корни, сплетённые в широкой паутине, служат его фундаментом и дорогами одновременно: к ним вплотную прижаты каменные фундаменты домов, словно корни укрывают и поддерживают каждую постройку. Крона образует мягкий зелёный купол, сквозь который золотые лучи рассвета рассыпают тёплую пыльцу света — всё вокруг купается в тихом, ласковом сиянии.
Улицы уютны и аккуратны: деревянные и каменные фасады домов украшены резными ставнями и цветущими ящиками, сады тщательно ухожены, грядки ломятся от плодов, а на рынках — изобилие: яркие корзины с фруктами и овощами, ряды керамики и тканей. Люди встречаются без спешки, говорят вполголоса и смеются; торговцы приветливы, дети бегают по мосткам через ручейки, старики на скамьях наблюдают за жизнью, делясь историями. Здесь нет страха за жизнь и имущество: в этом мире не водятся кражи и насилие, брак заключается по взаимной любви, и каждая семья хранит своё тепло как священный дар.
Мороз прошёл по коже, сбрасывая с неё видение.
— Цена твоего решения велика, — сказал Алексей. — Поэтому никто и не сказал тебе об этом. Ты не была готова. И даже теперь ещё рано. Ты едва начала принимать дар, почувствовала лес и то, что он может дать. Через десять лет эмоции не смогли бы взять над тобой верх, ты обрела бы уравновешенность. Но сейчас в тебе слишком много чувств, и шансы, что всё произойдёт внезапно, велики. Твой огонь разгорается внезапно, и шанс, что ты решишься в любой момент, очень велик. Активированных потомков слишком много, а мы не помним принципа перемещения — и это порождает страх. Всех, кто обрел дар, необходимо подготовить к перемещению в лес.
— То есть я могу погубить всё человечество? Сжечь мир дотла, оставить от него лишь угли и дым, а потом наблюдать, как на этих руинах восстанут потомки и начнут заново возделывать землю, выстраивая новый сельскохозяйственный мир? Это действительно история о предназначении, в которой я умру в конце. Я не знаю, как открыть эту дверь. Дар я приняла — значит, если не смогу пройти сквозь неё, мне не выжить. А Саня... он снова окажется в лесу, а потом у новой мамы? Хорошо хоть, что он всё забудет.
Я не выдержала. Слёзы сначала текли тихо, затем превратились в рыдание, глубокое и всепоглощающее, как будто вместе с ними уходили последние остатки надежды.