Вечером муж укатил в командировку. Глядя в окно на сугробы, я уже потянулась за курткой, чтобы расчистить выезд для машины, но какая-то необъяснимая тяжесть в груди заставила меня передумать. Я просто легла спать.
Утром я вышла на крыльцо и закричала от ужаса и восторга одновременно. Снег во дворе не просто лежал сугробами. Он был вылеплен в идеальные, пугающе реалистичные фигуры людей, стоявших в полный рост. Десятки снежных изваяний застыли, протягивая руки к моим окнам. А там, где я обычно чистила дорожку, зияла черная бездонная яма, которую под снегом было совершенно не видно.
Вера всегда считала себя человеком практичным, не склонным к суевериям и всяким глупым предрассудкам. Ей было двадцать восемь лет. И она жила в тихом деревянном доме на самом краю густого леса, где зимы тянулись бесконечно, а снег ложился таким толстым слоем, что иногда казалось, будто весь мир утонул в белом безмолвии.
Этот дом был построен ещё её дедом — крепкий, с толстыми бревенчатыми стенами, пропитанными запахом смолы и дыма от печки, которая трещала по вечерам, отгоняя холод. Дедушка был лесорубом, сильным мужчиной с мозолистыми руками, который рубил деревья в окрестных чащах и строил дом с душой, чтобы он стоял веками. Вера помнила его истории из детства: как он выбирал каждое бревно, гладил кору, словно разговаривал с деревом, прося прощения за то, что забирает его жизнь.
Внутри дома всё было просто и уютно. Потёртый деревянный стол в кухне, покрытый выцветшей скатертью с вышитыми ромашками, которые Вера сама вышила в юности. Полки с банками солений и варенья, которые она заготавливала каждое лето из урожая собственного огорода: огурцы в рассоле с укропом и чесноком, малина в сахаре, которая зимой напоминала о тёплых днях. В спальне стояла старая железная кровать с пружинным матрасом, скрипучим подвесом и тяжёлым пуховым одеялом, шитым из лоскутков ткани, собранных от старых платьев и рубашек.
По углам комнаты висели иконы, пыльные от времени, но Вера не была особенно верующей. Они просто напоминали о бабушке, которая молилась каждое утро, крестясь на восток. Её муж, Степан, работал механиком на дальних предприятиях и часто уезжал в долгие командировки, оставляя её одну с их маленьким сыном Лёшей, который только-только начал ходить в школу и ещё не понимал, как одиноко может быть в таком уединённом месте.
Степан был высоким, широкоплечим мужчиной с тёмными волосами, всегда с лёгкой щетиной на щеках и руками, пропахшими маслом и металлом. Он любил ремонтировать всё в доме — от скрипучей двери до старого трактора в сарае — и часто шутил, что без его рук всё развалится.
Лёша был шустрым мальчуганом с вихром русых волос, вечно любопытным, задающим вопросы обо всём на свете — от того, почему снег белый, до того, куда улетают птицы осенью. Он обожал играть во дворе: летом ловил бабочек с очком, сделанным Степаном из старой марли и палки, а зимой строил снежные крепости, кидая снежки в воображаемых врагов.
Вера любила смотреть на него из окна, как он носится по снегу в своих валенках, щёки красные от мороза, а глаза сияют от радости. Она любила порядок во всём. Каждое утро выходила во двор с лопатой и тщательно чистила дорожку от снега, чтобы машина могла выехать без малейших проблем, если вдруг возникнет необходимость. Представляла, как в случае беды — скажем, если Лёша заболеет или придет неожиданная буря — она сможет быстро сесть за руль старой «Волги», которую Степан чинил сам, и помчаться за помощью в ближайшую деревню, что в десяти километрах по ухабистой дороге.
Днём она готовила простые, но сытные блюда: борщ с мясом, где овощи томились на медленном огне, пропитываясь ароматом лаврового листа и перца; пироги с капустой, тесто которых она месила руками до идеальной эластичности, добавляя муку понемногу, чтобы оно не липло к пальцам; или картошку в мундире с солёными огурцами, хрустящими и кислыми.
Ухаживала за скромным огородом летом, когда земля оттаивала, сажая рядами морковь, свёклу и картофель, поливая их из старого ведра, которое скрипело на колодце, и пропалывая сорняки, чтобы урожай был богатым. Зимой же садилась за вязание, создавая тёплые шарфы и варежки для семьи: для Степана — синий шарф с узором в виде волн, напоминающим ему о реке, где он рыбачил летом; для Лёши — ярко-красные варежки с помпонами, которые он любил размахивать, играя в снегу; и для себя — шаль с цветочными мотивами, чтобы закутаться у печки.
Жизнь текла размеренно, без лишних волнений и неожиданностей, как тихая река в лесной чаще, где только шелест листьев летом или скрип снега зимой нарушали тишину. По вечерам семья собиралась у стола. Степан рассказывал истории из командировок — о странных машинах, которые ломались в горах, или о людях, встреченных в пути. Лёша слушал с открытым ртом, а Вера улыбалась, разливая чай из самовара, который пыхтел паром.
Но в тот особенный день всё началось с визита к бабе Марфе — старой соседке, которая жила неподалёку в ветхом домике с покосившейся крышей и прогнившими ступеньками. Дом бабы Марфы стоял на отшибе, окружённый зарослями дикой малины летом и сугробами зимой, с маленькими окошками, завешанными потрёпанными занавесками, через которые едва пробивался свет.
Старуха была родом из этих мест, жила здесь с детства, пережила войны и голод, и её дом был полон реликвий прошлого: старые фотографии в потрескавшихся рамках, где она молодая стояла с мужем, погибшим на фронте; пожелтевшие газеты и банки с травами, которые она собирала в лесу для отваров.
Вера иногда заносила ей продукты — свежий хлеб, испечённый в собственной печке, бутылку молока от их коровы Милки, кусок мяса или пачку сахара. Потому что старуха была совсем одинокой, сгорбленной от лет и болезней, с лицом, изборождённым глубокими морщинами, словно кора старого дуба, потрёпанного ветрами.
Её глаза были выцветшими, серыми, как зимнее небо. Но в них иногда мелькал острый, пронизывающий взгляд, словно она видела больше, чем обычные люди. Баба Марфа редко говорила с людьми, предпочитая молчание, но когда она всё же открывала рот, её слова звучали как древние заклинания, полные загадок и намёков на что-то потустороннее, что простому человеку и не понять.
Она жила здесь всю жизнь, знала каждый куст в лесу, каждую тропинку, и местные шептались, что она общается с духами, но Вера в это не верила, считала, что это просто старость и одиночество. В деревне ходили слухи: кто-то видел, как она шепчет с деревьями ночью, или как животные подходят к ней без страха, но Вера отмахивалась, говоря, что это выдумки скучающих соседей.
Вера постучала в дверь, которая скрипнула жалобно, и вошла в тёмную избу, пропахшую травами и дымом от самоварной трубы. Внутри было душно, воздух стоял тяжёлый, смешанный с запахом сушёных яблок и полыни. Баба Марфа сидела у окна, перебирая сухие коренья в корзинке; её пальцы были узловатыми, как корни деревьев, ногти пожелтели от времени.
— Добрый день, баба Марфа! Вот, принесла вам свежий хлеб и молоко. Как ваше здоровье? — спросила Вера, ставя пакет на стол, покрытый старой клеёнкой с выцветшими цветами. Она заметила, как старуха морщится от боли в суставах, но не жалуется — такая уж она была, крепкая духом.
Старуха подняла голову медленно, её шея хрустнула, и она уставилась на Веру долгим взглядом, от которого по спине пробежал лёгкий озноб. В глазах мелькнуло что-то древнее, как воспоминания о забытых временах.
— Снег не трогай, деточка, — прошамкала баба Марфа хриплым голосом, похожим на шорох сухих листьев под осенним ветром, когда Вера протянула ей пакет с продуктами. Старуха взяла его дрожащими руками, прищурила глаза и добавила: — Муж уедет, а ты сиди тихо в доме. Снег он живой сегодня, обидчивый, как забытая душа. Не тревожь его, иначе беда придёт. В эту зиму он помнит всё, что было забыто, и тех, кого оставили в холоде. Помнишь, как в прошлом году буря была? Тогда тоже шептал снег, но никто не слушал.
Вера улыбнулась уголком рта, подумав, что это всего лишь бредни одинокой старухи, которая слишком много времени проводит в одиночестве и придумывает всякие небылицы, чтобы заполнить пустоту. «Живой снег? Обидчивый? Это же просто снегопад, ничего больше, обычная зимняя погода», — мелькнуло в её голове. Она вспомнила, как в детстве бабушка пугала её лешими, но тогда это было забавно, а теперь казалось глупостью.
Вера кивнула вежливо, пожелала бабе Марфе доброго дня и здоровья, а потом повернулась и пошла обратно по узкой тропинке, ступая по хрустящему снегу, который искрился под лучами редкого зимнего солнца. День был ясный, морозный, с лёгким ветерком, и воздух казался таким чистым и свежим, что хотелось дышать полной грудью, забыв о всех заботах. Вокруг расстилались белые поля, усыпанные снегом, а лес вдали темнел густой стеной, словно охраняя их маленький мир от внешнего хаоса.
По пути Вера остановилась у старого дуба, который стоял на краю тропинки, его ветви были покрыты инеем, как сахарной пудрой, и она подумала о том, как в детстве любила собирать желуди под ним осенью, пряча их в карманах платья. Но сейчас мысли её были заняты повседневными делами. Нужно было дошить новый свитер для Лёши. Да и Степану подготовить еду в дорогу — бутерброды с колбасой и термос с горячим чаем.
Вечером Степан начал собирать вещи в дорогу. Командировка была срочной и неожиданной: нужно было срочно починить сложное оборудование на каком-то отдалённом предприятии в горах, и он уезжал на целую неделю, оставляя дом на Веру. Он методично укладывал в потрёпанный рюкзак инструменты — гаечные ключи разных размеров, отвёртки с магнитными наконечниками, запасные части, смазку в тюбиках. А потом добавил тёплые носки, вязанные Верой, и термос с кофе, который он варил сам, крепкий и чёрный.
Лёша уже спал в своей маленькой комнате под крышей, укрытый тёплым шерстяным одеялом с вышитыми медвежатами, которые Вера шила своими руками из старых свитеров. Его дыхание было ровным и спокойным, а на лице застыла детская безмятежность, щёки розовели от тепла.
Вера проводила мужа до двери, обняла его крепко, чувствуя тепло его тела сквозь толстую куртку, пропахшую машинным маслом и потом. Она вдохнула его запах — смесь дыма от сигарет и мыла — и на миг почувствовала тоску от предстоящей разлуки.
— Будь осторожен на дороге, Стёпа, — сказала она тихо, целуя его в щеку, покрытую лёгкой щетиной. — И обязательно звони, как только приедешь. Не заставляй меня волноваться зря. Дорога скользкая, а снег валит всё сильнее. Помнишь, в прошлом году ты чуть не слетел в кювет?
Степан улыбнулся своей привычной, доброй улыбкой, потрепал её по растрёпанным волосам и ответил:
— Не волнуйся, Веруня. Я привык к таким поездкам. Всё будет хорошо, как всегда. А ты тут не скучай без меня, присматривай за нашим Лёшенькой, корми его вкусно и рассказывай сказки перед сном. И не забудь проверить печку, чтобы не остыло ночью. Если что, звони соседям, хоть и далеко они.
Он сел в старую машину, мотор заурчал глухо, с лёгким кашлем от холода, и вскоре красные огни фар растворились в густой темноте ночи.
Вера постояла на крыльце ещё минуту, глядя в бесконечную черноту, где снегопад усилился, и хлопья падали густо, словно кто-то сверху сыпал белую манну небесную. Она посмотрела на сугробы, которые уже навалились у ворот, загораживая выезд на дорогу.
Обычно в такие вечера она брала лопату из сарая и расчищала дорожку перед сном — на всякий случай, вдруг понадобится выехать рано утром за продуктами или в случае беды. Она любила эту рутину: движение лопатой, скрип снега под лезвием, чувство контроля над хаосом природы. Уже потянулась за курткой, висевшей на ржавой вешалке у двери, но вдруг почувствовала странную тяжесть в груди, словно невидимая рука сжала сердце, заставив замереть на месте.
Слова бабы Марфы эхом отозвались в голове: «Снег не трогай! Он живой сегодня, обидчивый!» Это было глупо, но почему-то эти слова засели в сознании, как заноза, вызывая необъяснимый дискомфорт. Вера вспомнила, как в юности смеялась над подобными историями, но теперь, в тишине ночи, они казались менее абсурдными.
Она тряхнула головой, отгоняя эти нелепые мысли. «Это всего лишь усталость после долгого дня, ничего больше», — подумала она решительно и просто пошла в дом, заперев дверь на засов. Внутри было тепло, печка потрескивала, отбрасывая золотистые блики на стены, окрашенные в жёлтый цвет от времени. Лёша спал спокойно, похрапывая тихо, и она, лежа в постели под тяжёлым одеялом, слушала, как ветер завывает за окном, наигрывая странную, заунывную мелодию на старых ставнях.
Ночь прошла беспокойно, полная прерывистого сна. Вере снились странные, пугающие сны. Она видела тёмные фигуры в снегу — высокие и неподвижные, с протянутыми руками, словно зовущими её в бездну. Они шептали что-то неразборчивое, отрывистое, и от этого шепота мороз пробегал по коже, заставляя просыпаться в холодном поту.
Она вставала несколько раз, подходила к окну, но видела только обычный снег — ровный и белый — и каждый раз убеждала себя, что это всего лишь ветер играет с её воображением. Один раз она даже зажгла свечу и села у стола, перебирая старые фотографии. Вот они со Степаном на свадьбе — молодые и счастливые, в деревенском клубе, под гирляндами из лампочек. Вот Лёша в колыбели — крошечный и розовый, с крохотными кулачками. Это успокаивало, возвращало к реальности.
Она думала о том, как познакомилась со Степаном на ярмарке в соседней деревне, где он купил ей мороженое, и они болтали до ночи о мечтах.
Утром, когда рассвет пробился сквозь серые тучи, окрашивая небо в бледно-розовый цвет, Вера вышла на крыльцо, чтобы покормить кур в старом сарае у забора. Куры кудахтали нетерпеливо, копаясь в соломе, и она насыпала им зерно из ведра, чувствуя, как мороз щиплет щёки.
Но вдруг закричала от ужаса, смешанного с каким-то странным, почти болезненным восторгом. Снег во дворе не просто лежал сугробами, как вчера вечером — он был вылеплен в идеальные, пугающе реалистичные фигуры людей, стоявших в полный рост по всему пространству.
Десятки снежных изваяний застыли в разных позах. Одни сгорбленные, как старики, опирающиеся на невидимые посохи, другие — прямые, как солдаты. Их лица были детализированы до мелочей: глаза, словно вырезанные из прозрачного льда, смотрели прямо на неё с немым укором; рты приоткрыты в безмолвном крике или стоне; носы и брови покрыты тонким слоем инея, имитирующим волосы. Они протягивали руки к окнам дома, словно умоляя о помощи или, наоборот, пытаясь схватить и утащить в свою белую бездну.
Некоторые фигуры были в позах отчаяния. Одна, похожая на женщину, в длинной юбке из снежных складок, держалась за голову; другая, мужская, стояла на коленях, с лицом, искажённым болью. А там, где Вера обычно чистила дорожку лопатой, зияла чёрная бездонная яма, которую под снегом было совершенно не видно до этого момента.
Края её были ровными, как будто вырытыми с хирургической точностью, и оттуда веяло холодом — гораздо глубже и пронзительнее, чем обычный зимний мороз, холодом, который проникал в самую душу, вызывая дрожь в костях. Вера почувствовала, как ноги подкашиваются, и схватилась за перила крыльца.
Она стояла, не в силах пошевелиться, её ноги словно приросли к крыльцу. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах, как барабанный бой. Она пыталась рационализировать: может, это шутка местных подростков? Но как они могли сделать это за ночь в такую погоду? И эти детали — невозможно вылепить так точно руками. Ни следа, ни инструментов.
Лёша, услышав её крик, выскочил на крыльцо в одной пижаме, босиком по снегу, его волосы растрёпаны, а глаза широко раскрыты от удивления и страха.
— Мама, что случилось? Почему ты кричишь? — спросил он дрожащим голосом, потирая глаза кулачками, его дыхание вырывалось облачками пара в морозном воздухе.
Он посмотрел во двор и замер, рот приоткрылся от удивления.
— Ничего, милый, ничего страшного, иди скорее в дом. Простудишься, — прошептала Вера, обнимая сына крепко и уводя его внутрь, закрывая дверь за собой. Но в глазах её стоял неподдельный страх, который она пыталась скрыть.
«Это невозможно», — думала она лихорадочно, наливая себе чай дрожащими руками из самовара, который пыхтел на плите. Кто-то пошутил? Но как? За одну ночь? И эти фигуры... Они слишком идеальны, словно сами выросли из снега, как живые существа.
Она села за стол, пытаясь успокоиться, но мысли кружились вихрем. Воспоминания о словах бабы Марфы всплывали снова и снова. Она вспомнила, как в деревне шептались о странных зимах прошлого, о пропавших людях, которых находили замерзшими в необычных позах, но всегда отмахивалась от этого, как от суеверий.
Лёша сидел напротив, жуя бутерброд с маслом и болтая ногами под столом, не понимая всей серьёзности. Он жевал медленно, размазывая масло по губам, и его глаза блестели от любопытства.
— Мама, а эти снежные люди во дворе — они как в сказке! Можно я с ними поиграю? Они выглядят так забавно, как большие куклы. Смотри, один даже на папу похож, с бородой из снега. А вон тот — как бабушка, с шалью.
— Нет, Лёшенька, сегодня нельзя, сиди дома. На улице слишком холодно, и снег глубокий, — ответила Вера, стараясь, чтобы голос не дрожал, и улыбаясь через силу.
Она выглянула в окно украдкой. Фигуры стояли неподвижно, но в их позах было что-то живое, напряжённое, словно они ждали подходящего момента, чтобы ожить и двинуться. Солнце отражалось в их ледяных глазах, создавая искры, и Вера почувствовала, как волоски на руках встают дыбом.
Она подумала о том, чтобы позвонить в деревню. Но сигнал был слабым, а что она скажет? «Снег ожил?» Засмеют.
День прошёл в мучительном напряжении. Вера не выходила из дома ни на минуту, занимаясь привычными делами внутри. Стирала бельё в тазу с горячей водой, которую грела на плите, полоскала его в холодной, от которой руки краснели и немели. Готовила густой овощной суп, добавляя морковь, картошку и лук, который шипел на сковородке с маслом. Читала Лёше сказки из старой потрёпанной книги, которую сама любила в детстве — об Иванушке-дурачке и Бабе-Яге, о Кощее Бессмертном и волшебных яблоках.
Лёша слушал внимательно, затаив дыхание, задавая вопросы:
— А почему Баба-Яга на ступе летает? Можно мне такую?
Но Вера то и дело отвлекалась, бросая взгляды на окно. Каждый раз, проходя мимо, она невольно смотрела на двор, и каждый раз фигуры казались ближе, их ледяные глаза следили за ней. Солнце, пробиваясь сквозь облака, отражалось в этих глазах, создавая иллюзию движения — мерцания, как будто в них теплилась какая-то потусторонняя жизнь.
К полудню облака сгустились, и снег пошёл снова — мягко и неумолимо, добавляя слои к фигурам, делая их ещё более объёмными и устрашающими.
Вера пыталась занять себя. Она перебирала старые вещи в сундуке, нашла детские рисунки Лёши — домик с трубой, мама и папа под солнышком, кривые, но трогательные — и улыбнулась, но страх не уходил. Она даже испекла пирог с яблоками из погреба, чтобы запах корицы заполнил дом и отогнал дурные мысли.
К вечеру, когда сумерки опустились на лес, окрашивая снег в синий цвет, Вера решилась позвонить Степану по телефону, который лежал на полке у окна. Сигнал был слабым, помехи шипели в трубке, как ветер в трубе.
— Стёпа, тут такое странное творится! Во дворе фигуры из снега, как люди, и яма... — начала она дрожащим голосом, но связь была плохой, прерывистой из-за снегопада, и он не расслышал толком.
— Что? Вера, я в дороге. Сигнал слабый. Перезвоню позже, когда доберусь. Всё в порядке у вас? Лёша не болеет? Может, тебе отдохнуть? Ты устала?
— Да, наверное... Ничего серьёзного, — солгала она, не желая пугать его понапрасну и добавлять забот.
Она повесила трубку и села у окна, глядя в темноту, где фигуры теперь казались тенями, сливающимися с ночью. Она подумала о том, чтобы выйти и потрогать одну из фигур, но страх парализовал.
Ночь принесла новые ужасы, которые Вера не могла даже представить. Она не могла уснуть, лежа в постели и прислушиваясь к каждому шороху за окном, где снег скрипел и поскрипывал, как будто живой. Ветер утих, и тишина стала гнетущей, прерываемой только тиканьем старых часов на стене, которые отбивали время с монотонным стуком.
Вдруг раздался тихий стук — словно кто-то скребся в дверь когтями или пальцами, медленно и настойчиво.
Вера подкралась к окну на цыпочках, сердце стучало в горле — и замерла в ужасе. Одна из фигур, ближайшая к дому, казалось, сдвинулась ближе на несколько шагов. Руки её были протянуты прямо к стеклу, и на лице застыла гримаса боли или отчаяния, с приоткрытым ртом, из которого, казалось, вот-вот вырвется крик. Другие фигуры тоже изменились: одна наклонилась вперёд, другая повернула голову в сторону дома.
«Это ветер, просто ветер надул снег и изменил формы», — убеждала себя Вера отчаянно, но сердце колотилось как сумасшедшее. Она вспомнила бабу Марфу и её загадочные слова, которые теперь казались не такой уж ерундой. Может, старуха знает что-то настоящее из старых преданий?
Вера села у печки, подбросила дров, и огонь заплясал, отгоняя тени, но страх не уходил. Она думала о своём детстве, о бабушке, которая рассказывала сказки о лешах и русалках, о домовых, которые стучат по ночам, но тогда это было забавно, а теперь... Теперь это пугало по-настоящему. Она даже помолилась тихо, крестясь на икону, хоть и не верила сильно.
Утром, укутав Лёшу потеплее в шерстяной свитер и штаны, она взяла его за руку и пошла к соседке по узкой тропинке через снег.
Двор бабы Марфы был чистым, без каких-либо фигур; снег лежал ровным, нетронутым слоем, словно ничего не случилось. Внутри избы было тепло, пахло сушёными травами — мятой, ромашкой, полынью, которые висели пучками под потолком, качаясь от сквозняка.
— Баба Марфа, что это с снегом? Почему он такой... странный? — спросила Вера, входя в тёплый, пропахший травами дом.
Старуха сидела у потрескивающей печки, грела узловатые руки над огнём, её шаль была накинута на плечи, и она помешивала отвар в чугунке.
— Я же говорила тебе, деточка. Снег обидчивый в эту зиму. Он помнит старые обиды, которые люди нанесли давно. Давно, очень давно, здесь были люди, которых забыли в буре. Их души в снегу застряли, ждут, когда кто-то потревожит. Если трогаешь снег, они просыпаются и приходят. Это не просто снег — это память, замерзшая и живая. Мой дед рассказывал: в тысяча девятьсот семнадцатом году, во время революции, здесь каратели оставили целую деревню в снегу, без помощи, и те замерзли. Их обиды не ушли.
Вера уставилась на неё, чувствуя, как мурашки бегут по спине.
— Это сказки, баба Марфа... Но у меня во дворе... Эти фигуры. И яма посреди дорожки. Они выглядят, как люди, настоящие, с лицами. А глаза — как живые.
Старуха кивнула медленно, глаза её блеснули в полумраке.
— Яма — это их зов, их дверь в наш мир. Они хотят, чтобы ты спустилась, присоединилась к ним в холоде. Но если не трогаешь снег, они уйдут с первым таянием весны. Главное — не тревожь их, сиди тихо. И помни: обиды не исчезают, они ждут своего часа. Завари-ка чай, деточка, с мелиссой — она успокаивает.
Лёша тянул Веру за рукав, его личико побледнело от незнакомой атмосферы.
— Мама, пошли домой. Мне здесь страшно и холодно. И бабушка странно говорит. А можно мне коренья потрогать?
Они вернулись по той же тропинке. Двор был таким же — фигуры стояли как стражи, яма зияла чёрной пастью.
Вера решила переждать эту напасть, не выходя наружу без нужды. Она играла с Лёшей в настольные игры у печки — в лото с картинками животных, где он радовался, собирая пары, в домино, где костяшки стучали по столу. Рассказывала ему длинные истории о далёких странах и героях, о пиратах и сокровищах, о принцессах в замках с высокими башнями. Но страх внутри нарастал с каждым часом.
К вечеру снегопад усилился снова, хлопья кружились в вихре, и фигуры стали меняться на глазах. Одна из них, похожая на женщину с длинными волосами, сотканными из снежных прядей, медленно повернула голову к дому. Вера видела это своими глазами через запотевшее стекло, и от ужаса у неё перехватило дыхание.
Она задернула занавески, но это не помогло — воображение рисовало картины хуже реальности, звуки скрежета по стенам.
Ночью стук стал громче, настойчивее — словно множество рук барабанили по стенам. Лёша заплакал во сне, бормоча что-то неразборчивое о холодных дядях.
Вера встала, взяла фонарик с полки и выглянула осторожно. Фигуры окружили дом плотным кольцом, их руки касались деревянных стен, оставляя ледяные следы, которые таяли медленно, оставляя мокрые разводы на брёвнах. А в яме? В яме мелькнуло что-то тёмное, шевелящееся — словно тени оживших душ копошились на дне, зовя к себе шепотом, который проникал сквозь стены: «Приди, согрей нас».
«Нужно что-то делать, нельзя так просто ждать», — подумала Вера в отчаянии.
Она вспомнила старые сказки, которые слышала от своей бабушки в детстве — о духах зимы, которые оживают от человеческих обид и забвения, о том, как их можно умиротворить жертвой или словом: бросить хлеб в снег или спеть песню. Может, нужно извиниться перед ними? Или найти способ их умиротворить?
Она сидела всю ночь, размышляя, перебирая варианты: сжечь что-то в яме, прочитать молитву. Но рассвет принёс только усталость.
Утром, когда Лёша ещё спал, свернувшись калачиком под одеялом, она надела толстую куртку, взяла лопату из сарая и вышла во двор.
«Если я разрушу эти фигуры, может, это кончится раз и навсегда», — подумала она, сжимая рукоятку так, что костяшки побелели.
Она подошла к ближайшей фигуре, похожей на старика, и замахнулась. Но как только лопата коснулась первой фигуры, снег ожил по-настоящему. Фигура задрожала, как в конвульсиях. Руки её схватили Веру за запястье ледяным захватом, холод проник в кожу, обжигая как огонь, проникая в вены и заставляя кровь стынуть.
Она закричала от боли и ужаса, вырвалась с усилием, но снег пополз по её ногам вверх, как живое существо, таща к яме с неумолимой силой. Фигуры двинулись все разом, окружая её плотным кольцом, шепча хором: «Обида... Забыли нас... Присоединяйся к нам в холоде».
Голоса были эхом, многоголосием, как ветер в пещере, и в них звучали имена: «Степан... Вера... Лёша» — смешанные с чужими, древними.
Вера боролась изо всех сил, кричала, била лопатой по снегу, разбивая куски, которые осыпались, но реформировались мгновенно. Она поскользнулась на краю ямы, и тьма потянула вниз, обволакивая тело.
В последний момент она увидела бабу Марфу, стоящую у покосившегося забора с горящим факелом в руке. Лицо старухи было спокойным, но грустным, морщины углубились в свете пламени.
— Я предупреждала тебя, деточка, — прошептала баба Марфа тихо. — Но теперь поздно. Снег не прощает так просто. Держись за любовь — она огонь против холода.
Вера падала в бездну, снег обволакивал её тело, как паутина, и она чувствовала, как становится частью его — частью этого белого, холодного мира. Холод проник в самую душу, и обиды прошлого — чьи-то чужие, древние — стали её собственными, заполняя разум видениями: давно умершие люди, брошенные в снежной буре, их тела, укрытые белым саваном, их души, ждущие тепла и памяти.
Она видела их лица — крестьяне в старых одеждах, лохмотьях от холода; дети с замерзшими слезами на щеках; женщины с пустыми глазами; мужчины с отчаянием в позах. Видения мелькали: деревня в бурю, крики, потерянные в ветре, руки, тянущиеся за помощью.
Но вдруг сквозь тьму пробился свет — слабый, но настойчивый.
Лёша вышел на крыльцо, крича изо всех сил:
— Мама! Мама, где ты? Не уходи!
Его детский голос разбудил что-то глубокое в ней — какую-то первозданную силу любви. Она схватилась за край ямы пальцами, которые онемели от холода, выкарабкалась наверх с последними силами. Снег отступил, отпуская её с неохотой, как живое существо, которое разжимает хватку.
Фигуры осыпались одна за другой, превращаясь в обычные бесформенные сугробы; ветер разнёс их в пыль. Яма закрылась медленно, словно её и не было никогда, оставив только ровный снег, искрящийся на солнце.
Вера обняла сына, плача от облегчения и усталости, её тело тряслось. Одежда была мокрой от талого снега.
Баба Марфа подошла ближе, опираясь на палку, её шаги шуршали по снегу.
— Любовь сильнее обид, деточка, — сказала она мудро, кладя руку на плечо Веры. — Снег уйдёт, но помни всегда: не трогай то, что живое и помнит. Оно вернётся, если забудешь. Теперь иди, отдыхай, а я спою песню духам, чтобы уснули глубже.
Степан вернулся через неделю, как и обещал, нашёл дом в порядке, а Веру — немного бледной, но улыбающейся. Она не рассказала ему всю правду, сказала только, что был сильный снегопад, и она устала от забот.
Но с тех пор она никогда не чистила снег по ночам, предпочитая ждать утра, когда солнце развеивало тени. А зимы стали тише, спокойнее, словно снег действительно простил и утихомирился.
Но иногда, в тихие зимние вечера, когда ветер затихает, Вера слышит слабый шепот за окном — еле уловимый. И знает: они ещё там, в глубине сугробов, ждут новой обиды или забвения.
Она садилась у окна с чашкой чая, глядя на белое поле, и размышляла о жизни, о том, как хрупок мир, как легко потревожить то, что спит под поверхностью.
Она начала вести дневник, записывая мысли, чтобы не забыть урок.
Прошли месяцы, медленно и незаметно, как таяние снега под весенним солнцем. Весна пришла, наконец, с первыми капелями и робкими ручьями, которые журчали по тропинкам, смывая зимнюю грязь. Снег растаял, унеся с собой воспоминания о той страшной ночи, оставив только лужи и грязь на тропинках, где Вера ходила босиком, чувствуя землю под ногами — тёплую и живую.
Она старалась забыть всё, что случилось, сосредоточившись на повседневных делах. Сажала овощи в огороде, рыхля землю мотыгой, сеяла семена моркови и свёклы в ровные бороздки, чинила крышу после зимних бурь, залатывая дыры свежими досками, которые пахли лесом и смолой. Гуляла с Лёшей по лесу, собирая первые цветы — подснежники, мать-и-мачеху, белые и жёлтые, — рассказывая ему о том, как природа просыпается после долгого сна, как птицы возвращаются с юга, строя гнёзда в ветвях.
Лёша подрос за это время, стал более любопытным и шаловливым, задавал бесконечные вопросы о снежных фигурах, которые видел той зимой, но она отшучивалась мягко:
— Это была всего лишь игра света и тени, сынок, ничего волшебного.
Она видела, как он рисует их карандашами — белые человечки с руками вверх — и прятала рисунки в сундук, чтобы не вспоминать. Но иногда доставала, чтобы напомнить себе о бдительности.
Степан заметил, что жена стала тише, задумчивей, чаще смотрит в окно по вечерам, но списал это на обычную усталость от домашних хлопот и одиночества во время его отъездов. Он приносил ей подарки из командировок — новую сковородку или книгу с рецептами блюд из разных стран. И они сидели вечерами у печки, обсуждая планы на лето — поехать на озеро, порыбачить или построить новую баню. Степан даже начал учить Лёшу ремонтировать велосипед, показывая, как смазывать цепь и накачивать шины.
Лето пролетело в приятных заботах. Огород цвёл и плодоносил, Вера собирала ягоды в лесу — землянику, малину, чернику — осторожно ступая по мху, чтобы не повредить кусты. Варила варенье в больших кастрюлях, наполняя дом сладким ароматом, который смешивался с запахом свежескошенной травы и цветов.
Она часто ходила к бабе Марфе — теперь уже не только с продуктами, но и за долгими разговорами у печки. Старуха угощала её травяным чаем, заваренным из собранных ею же листьев — липа, иван-чай, шиповник — и они сидели часами, глядя в огонь, который плясал в печке.
— Давно, деточка, очень давно здесь жили люди, простые, как мы, — шептала баба Марфа, помешивая чай в кружке ложкой с потемневшим серебром. — В одну страшную зиму буря накрыла их внезапно, ветер выл, как зверь, снег валил стеной. Многие погибли в той буре, их тела не нашли под сугробами. Снег укрыл их навсегда. С тех пор их души в нём живут, ждут, когда кто-то вспомнит об их судьбах, даст покой. Не только снег — реки, леса, всё помнит. Нужно жить в гармонии, не тревожить без нужды. Моя мать говорила: земля, как мать — обидишь, отомстит.
Вера кивала, слушая внимательно, но внутри содрогалась от воспоминаний.
«Это всего лишь сказки, старые предания», — повторяла она про себя, чтобы не дать страху вернуться. Но в глубине души знала, что в тех словах есть доля правды.
Она начала записывать эти истории в тетрадь, чтобы передать Лёше, когда подрастёт, добавляя свои наблюдения о природе, о том, как слушать ветер.
Осень принесла первые морозы, листья пожелтели и опали, шурша под ногами, как сухая бумага, а снег лёг снова — тонким слоем сначала, потом толще, укрывая землю, как одеяло.
В этот раз Вера была осторожна, как никогда: не трогала сугробы без крайней нужды, сидела дома по вечерам, зажигая свечи и читая книги — старые романы о любви и приключениях, которые отвлекали от мыслей о героях, преодолевающих бури.
Но однажды Лёша не вернулся вовремя из школы — задержался где-то по дороге, играя с друзьями или собирая шишки в лесу для поделок. Вера ждала его у окна, волнуясь всё сильнее, сердце сжималось от предчувствия, а когда стемнело окончательно, вышла искать с фонариком в руке.
Снег падал тихо, укрывая следы на тропинке, лес темнел угрожающе. Ветви скрипели под ветром, как старые кости.
Она нашла его у самой опушки леса. Снег сформировался в фигуру — маленькую, ростом с него самого, с протянутыми руками; лицо было детским, с круглыми глазами из льда и улыбкой, замерзшей на губах.
— Лёша, что ты здесь делаешь один? — крикнула Вера, хватая сына за плечи и оттаскивая назад.
Фигура осыпалась в пыль, но в глазах мальчика был странный, заворожённый блеск — словно он слышал музыку, которую она не слышала.
— Они зовут поиграть, мама, — сказал он тихо, не отрывая взгляда. — Говорят, что им скучно в снегу, одиноко. Хотят друзей. Их зовут Ваня и Маша, они говорят, что замерзли давно.
С той ночи всё повторилось, как в кошмарном сне.
Фигуры появились снова во дворе, но теперь они были меньше — детские по размеру, с лицами, похожими на лица потерянных ребятишек: круглые щёки, курносые носы, волосы из снежных завитков, одежда из снежных лохмотьев. Они окружали дом, протягивая руки к окну Лёши, шепча что-то в ночи. Их голоса были высокими, как детский смех, смешанный с плачем, зовущим: «Играй с нами, не оставляй».
Вера не спала ночами, охраняя сына, сидя у его кровати с лампой, читая ему вслух сказки, чтобы отогнать шепот, гладя по волосам. Она видела, как Лёша вертится во сне, бормочет имена: «Маша, Коля». И пугалась ещё больше, проверяя, не холодеют ли его руки.
Вера пошла к бабе Марфе на следующий день, стуча в дверь отчаянно, снег хрустел под сапогами, как стекло.
— Что делать, баба Марфа? Они вернулись и теперь хотят его, моего Лёшу. Шепчут ему, зовут!
Старуха вздохнула тяжело, её глаза потемнели, как осенняя туча.
— Нужно вспомнить их, деточка. Найти их имена, похоронить память правильно. В глубине леса есть место — старая поляна, где они погибли в той буре. Иди туда ночью, скажи слова прощения от всего сердца, назови их, если увидишь в видениях. Но иди одна, чтобы не потревожить больше. Возьми хлеб и соль, брось в яму как жертву.
Вера решилась на это без колебаний. Ночью, оставив Лёшу со Степаном, который ничего не понимал и думал, что жена просто нервничает из-за погоды («Ты переутомилась, Вера, поспи»), она пошла в лес с фонариком и факелом, который трещал в руке, отбрасывая тени на деревья.
Снег шептал под ногами, хрустя. Фигуры следовали за ней на расстоянии, как тени. Не подходя ближе, их шаги были бесшумными, но ощутимыми, как дыхание.
В глубине леса она нашла ту поляну. Там снег был чёрным, как сажа от старого пожара, и яма зияла снова — глубже прежней. Из неё веяло древним холодом, запахом земли и гнили.
Она встала на краю, чувствуя холод, проникающий в душу, и крикнула в ночь:
— Простите нас всех! Мы помним вас, ваши беды и потери! Сергей, Мария, Алексей, маленькие дети с забытыми лицами... Уйдите в покой!
Снег взвыл в ответ. Фигуры закружились в безумном вихре, и видения нахлынули потоком. Имена — Сергей, Мария, Алексей, Ваня, Маша, маленькие дети с забытыми лицами; их истории — голод, буря, забвение, семьи, разлучённые, слёзы, замерзшие на щеках.
Души ушли одна за другой, снег осел, поляна очистилась, оставив только тишину и запах тающего льда.
Вера вернулась домой на рассвете, измотанная, но с ощущением свободы в душе, ноги подкашивались от усталости.
С тех пор зимы стали обычными, без странностей. Но она учила Лёшу:
— Всегда не трогай снег зря, сынок. Он помнит всё, что было.
Лёша кивал, но в глазах его мелькал блеск понимания — словно он знал больше, чем говорил, — и иногда шептал имена во сне.
Годы шли неспешно, как снежные хлопья в тихую ночь. Лёша вырос, стал сильным мужчиной, женился на доброй девушке по имени Ольга, которая любила готовить и петь песни у печки. Её голос был мягким, как летний ветер, и она плела косы из трав.
Они построили свой дом неподалёку, но часто навещали Веру, привозя свежие продукты и новости из деревни. Вера состарилась, волосы её поседели, морщины легли на лицо, как трещины на коре дерева. Степан ушёл из жизни тихо, во сне, оставив после себя воспоминания о доброте и его любимом кресле у окна, где он курил трубку по вечерам.
Она жила одна в том же доме, но дети навещали часто, привозя еду и новости. Ольга пекла пироги с вишней, а Лёша чинил забор, рассказывая о своей работе на фабрике.
Одна зима выдалась особенно суровой — с морозами, от которых трескались деревья в лесу, лёд на реке был толстым, как камень, и волки выли по ночам.
Лёша с Ольгой приехали в гости с маленькой внучкой Катей, которая была любопытной и шустрой, как белка, с косичками и вечными вопросами:
— Бабушка, почему небо синее? А снег вкусный?
Снег лёг густо, укрывая всё вокруг, и Вера предупредила их строго:
— Не трогайте снег по ночам, особенно без нужды. Он может помнить старое.
Но Катя, как все дети, не послушалась. Она вышла поиграть тайком, лепить снежки у забора, её смех звенел в тишине, как колокольчик.
Утром Вера увидела фигуры снова. Они тянулись к дому — маленькие и печальные, зовущие, с лицами, похожими на Катины, с косичками из снега и глазками, полными тоски.
История повторилась в третий раз.
Вера взяла внучку за руку, пошла в лес той же тропой, произнесла слова прощения у ямы, добавив новые имена, которые увидела в видениях — Катя, но не её, а древняя, потерянная.
Снег взвыл, видения пришли, души ушли в покой.
Теперь Вера знала наверняка: это наследие их места, их семьи. Оно будет жить вечно, пока есть зимы и снег. И пока есть те, кто помнит обиды прошлого и учится прощать.
Она сидела у окна, глядя на белый мир, и шептала:
— Покой вам, забытые.
А Катя, подрастая, училась тому же, передавая историю дальше, как цепь, связывающую поколения. Вера передала тетрадь с записями Лёше, а он — Кате, и так круг замкнулся в вечном цикле зим и прощений.