В переходе пахло сырой штукатуркой, дешевым табаком и безысходностью осеннего вечера.
Лена перехватила поудобнее врезающиеся в ладони ручки пакетов, чувствуя, как немеют пальцы.
В правом пакете лежали три килограмма стеблевого сельдерея — с понедельника она торжественно обещала себе начать новую жизнь и сбросить накопленный стресс вместе с пятью килограммами. В левом покоился дорогой паштет для кота Бориса, единственного мужчины в доме, который не предаст, не запьет и не умрет внезапно на рыбалке.
Людской поток тек густой, серой, равнодушной рекой, толкаясь локтями и сумками. Лена, лавируя между лотком с китайскими фонариками и бабушкой, торгующей пучками укропа, вдруг споткнулась. Не о выщербленную плитку, а о звук, который, казалось, разрезал спертый воздух подземелья пополам.
Скрипка не просто играла, она выла, жаловалась и рвала душу тем самым вальсом Доги. Тем самым, под который три года назад, в душном зале регистрации, Лена, путаясь в длинной фате, смотрела в сияющие, полные обещаний глаза Павлика. «Пока смерть не разлучит нас» — и смерть оказалась пунктуальной дамой, явившись ровно через месяц после свадьбы.
Павлик уехал на рыбалку в Астрахань с друзьями, но лодку нашли пустой, перевернутой вверх дном в камышах. Тело не нашли, сказали — сильное течение, сомы, всякое бывает.
Лена замерла посреди спешащей толпы, чувствуя, как пакет с сельдереем больно бьет ее по колену.
Скрипач стоял у стены, словно темное пятно плесени на кафеле. Кепка надвинута на самый нос, борода густая, как у геолога-неудачника, куртка на два размера больше и явно с чужого плеча. Но пальцы — эти длинные, нервные пальцы бегали по грифу с той самой порхающей легкостью, которую она помнила до дрожи в коленях.
Сердце, которое, казалось, три года работало в режиме энергосбережения, вдруг дало сбой и гулко заколотилось где-то в горле.
«Надо помочь», — мелькнула мысль, продиктованная не столько жалостью, сколько суеверным страхом. Это был словно откуп, дань памяти покойному мужу, который тоже любил музыку.
Она с трудом поставила пакеты на грязный, затоптанный тысячами ног пол и порылась в кармане пальто. Пальцы нащупали холодный металл — десятирублевая монета.
Лена шагнула к раскрытому футляру, где сиротливо желтели несколько пятаков.
— Держи, бедолага, — выдохнула она, разжимая ладонь. Монета звякнула, ударившись о потертую бархатную подкладку.
Скрипач дернулся всем телом, словно его ударили током, и резко повел смычком, заканчивая пассаж. Широкий, засаленный рукав куртки пополз вверх, обнажая грязное запястье.
Мир вокруг Лены сузился до одной пульсирующей точки.
Там, на коже, белел шрам — кривой, нелепый, в форме буквы «П». Шрам, который Павлик получил в первую неделю их медового месяца, пытаясь починить кухонный комбайн отверткой, потому что «инструкции читают только слабаки».
Лена моргнула, надеясь, что наваждение исчезнет, но шрам остался на месте. Воздух в переходе стал вязким, тяжелым, как кисель, и дышать стало нечем.
— Павлик?! — сиплый, сдавленный звук вырвался из ее груди сам собой.
Скрипач медленно поднял голову. Из-под грязного козырька на нее смотрели испуганные, до боли знакомые карие глаза. В них не было загробной мудрости или покоя. В них плескался животный ужас нашкодившего кота, которого застали на столе рядом с открытой банкой сметаны.
Стены перехода качнулись, но Лена устояла — гнев оказался сильнее обморока. Она схватила «покойника» за лацканы грязной куртки так, что затрещала ткань.
— А ну, пошли, — прошипела она ему в лицо. — Домой. Живо.
На кухне пахло пригорающим луком и валерьянкой — дикий коктейль, от которого слезились глаза.
Лена сидела на табурете, сжимая в руке нож для чистки картофеля так сильно, что пальцы онемели. Напротив, за столом, сидел мужчина — уже отмытый, наскоро побритый (порез на щеке еще кровил) и переодетый в старые, растянутые на коленях домашние штаны. Лена три года собиралась их выбросить, но каждый раз рука не поднималась — память, будь она неладна.
Мужчина жадно, давясь и не прожевывая, запихивал в рот жареную картошку прямо со сковороды.
— Ешь, — сказала она, и голос ее звучал чужой, металлический, как скрежет тормозов. — Ешь, Павлик. Покойникам нужно усиленное питание, они в сырой земле, наверное, проголодались.
Павлик поперхнулся, закашлялся, роняя кусок картошки на клеенку.
— Леночка, — прохрипел он, испуганно вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты только не нервничай, родная. Тебе вредно, у тебя сосуды слабые, врачи же говорили...
— Врачи?! — Лена медленно поднялась, и стул с противным визгом проехал ножками по плитке. — Ты смеешь говорить мне про врачей? Я три года хожу к психотерапевту, чтобы принять твою безвременную кончину! Я три года оплачиваю твой памятник!
Она сделала шаг к нему, и Павлик инстинктивно вжался в спинку стула, прикрываясь вилкой как щитом.
— Ты хоть представляешь, сколько стоит сейчас приличный гранит? — прошипела Лена, нависая над ним как скала. — Я брала высший сорт! Габбро-диабаз! В рассрочку на пять лет! Я до сих пор ношу в банк по пять тысяч в месяц! За пустую могилу, в которой лежит твой старый спиннинг и кепка!
— Ленуся, прости, — заскулил Павлик, и вид у него был настолько жалкий, что хотелось его ударить. — Всё вышло случайно. Честно! На той рыбалке... вернее, еще в поезде. Там были серьезные ребята, местные авторитеты. Мы сели в карты, слово за слово...
— Ты проиграл деньги? Нашу квартиру? Почку?
— Хуже, — Павлик опустил глаза в тарелку. — Я проиграл... вазу.
Лена замерла, словно налетела на невидимую стену. Нож в её руке дрогнул.
— Какую вазу?
— Твою любимую. Китайскую. С драконами. Ту, которую тебе мама подарила на юбилей. Я её разбил за день до отъезда, случайно локтем задел, когда пыль протирал! Осколки с собой взял, чтобы в реку выбросить, а тем ребятам в поезде сдуру ляпнул, что везу фамильную ценность династии Мин.
Павлик шмыгнул носом и продолжил торопливо, боясь, что его перебьют:
— Я проиграл, Лен. Поставил вазу на кон, думал отыграюсь. А они потребовали отдать. Я сказал, что она разбилась. Они сказали — значит, ты нам теперь должен как за целую. А цена ей — моя жизнь. Или три миллиона. Я испугался. Не их. Тебя!
Лена тяжело опустилась обратно на табурет. Воздух со свистом выходил из легких, словно из пробитого колеса.
— Ты инсценировал свою смерть, заставил меня поседеть в тридцать шесть лет, жил бомжом в переходе... из-за вазы за две тысячи рублей с китайского сайта и карточного долга каким-то проходимцам?
Павлик втянул голову в плечи, становясь похожим на нахохлившуюся птицу.
— Она была тебе дорога! Ты говорила, что убьешь любого, кто к ней прикоснется! А еще... пока я осколки собирал, я случайно на твоем компьютере нажал не туда. И удалил сохранение в твоем симуляторе жизни. То самое. Где у тебя три особняка, муж-миллиардер и карьера космонавта.
Лена закрыла глаза, массируя виски. Перед внутренним взором пронеслись бессонные ночи, черная вуаль, сочувствующие взгляды коллег, одинокие вечера с котом. И всё это — из-за дешевой керамики и виртуальных человечков.
— Я понял, что живым мне домой возвращаться нельзя, — закончил Павлик трагическим шепотом. — Решил переждать, пока страсти улягутся. Неделю, месяц... А потом затянуло. Стыдно стало. Думал, ты уже другого нашла. Нормального.
— Я нашла, — тихо, но отчетливо сказала Лена. — Сельдерей я нашла. И кота.
Вечер опустился на город, плотный, душный и безрадостный. В спальне горел только ночник, выхватывая из полумрака свадебную фотографию на комоде. На фото счастливый Павлик держал Лену на руках, и оба они улыбались так, словно впереди их ждала вечность, а не три года абсурда.
Реальный Павлик стоял у порога спальни, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь переступить черту. Кот Борис сидел на середине двуспальной кровати и шипел, выгнув спину дугой — он не признавал воскресших хозяев и чуял конкурента.
— Лен, — Павлик сделал робкий шаг вперед, сжимая скрипку как единственный аргумент в свою защиту. — Ну, может, пустишь? Я помылся три раза. Я даже зубы твоей пастой почистил, той, что для отбеливания.
Лена стояла у зеркала, яростно втирая в лицо ночной крем. Движения ее были резкими, отрывистыми, словно она наносила боевую раскраску.
— На диван, — отрезала она, не оборачиваясь. — В гостиную.
— На диван? — в голосе Павлика прозвучала искренняя детская обида. — Но я же муж! Твой законный муж!
Лена развернулась, и лицо ее, блестящее от крема, напоминало застывшую маску греческой трагедии.
— Законный? — она нервно хмыкнула. — Павлик, по документам ты — кучка пепла в урне. Юридически я — свободная женщина, безутешная вдова. У меня есть гербовое свидетельство о смерти с печатью! А ты кто? Нелегальный мигрант с того света?
— Я живой человек из плоти и крови! Потрогай!
— Докажи, — Лена скрестила руки на груди, выстраивая барьер. — Паспорта у тебя нет. Прописки нет. Если соседка снизу, вездесущая Степановна, тебя увидит, она не полицию вызовет, а службу отлова бешеных животных. Или экзорцистов. И, кстати, у меня завтра важное свидание.
Скрипка чуть не выскользнула из рук Павлика, но он успел ее подхватить.
— Свидание? С кем?
— С Артуром. Он стоматолог-ортопед. У него своя клиника, кристально чистая кредитная история и, главное, у него все зубы свои. И он не боится признаться, если разобьет чашку. Он просто идет и покупает новую, а не бежит в Астрахань топиться!
Павлик обиженно надул губы, сдул невидимую пылинку со смычка.
— Стоматолог... — протянул он с нескрываемым презрением художника к ремесленнику. — Скука смертная, тоска зеленая. Разве он сможет сыграть тебе «Чардаш» Монти так, что у прохожих мелочь из карманов сама выпрыгивать будет? Я, между прочим, за эти три года квалификацию повысил. Я теперь виртуоз столичных переходов, меня даже полиция не гоняет, они слушают! Я скучал, Лен. Честно скучал.
Он вдруг быстро стянул шерстяной носок и выставил вперед грязноватую пятку.
— Смотри!
На пятке синими, кривыми, расплывшимися чернилами была набита буква «Л».
— Хотел полное имя, — виновато пояснил он, видя ее ошарашенный взгляд. — Но денег хватило только на одну букву, да и мастер в подвале был пьяный. Больно было — жуть. Но я терпел. Ради тебя терпел.
Лена смотрела на эту синюю закорючку, и внутри у нее поднимался смех — горький, безумный, истерический.
— Ты идиот, Паша, — сказала она, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Господи, какой же ты феерический идиот.
— Зато твой, — Павлик попытался улыбнуться, обнажая неидеальные зубы, которые привели бы Артура в профессиональный ужас. — А я и пришел в лучший мир. К тебе под бочок, где тепло и котлетами пахнет. Артур твой... он же стерильный, как бинт. А я — настоящий. С историей.
— С историей болезни, — тяжело вздохнула Лена. — Иди на диван. И чтобы Бориса не трогал, он нервный, может и лицо расцарапать.
Прошла неделя. Неделя, за которую Лена похудела больше, чем за месяц на сельдерее, потому что нервные клетки сгорали тысячами. Жить с призраком оказалось делом хлопотным и затратным. Павлик прятался в квартире, вздрагивая от каждого звонка в дверь, передвигался ползком мимо окон и доедал запасы кошачьего корма, когда заканчивалась нормальная еда.
Суббота наступила неотвратимо. День свидания.
Артур подъехал к подъезду ровно в восемнадцать ноль-ноль. Немецкая пунктуальность, ни секундой позже. Его серебристый седан блестел под фонарем, как медицинский инструмент перед операцией. Сам Артур вышел из машины с букетом роз, упакованных в крафтовую бумагу — стильно, экологично и невыносимо скучно.
Лена вышла из подъезда, кутаясь в плащ. Она была прекрасна, но глаза ее бегали, сканируя пространство.
— Леночка, прекрасно выглядишь, цвет лица изумительный, — начал Артур, дежурно улыбаясь голливудской улыбкой. — Я заказал нам столик в ресторане с молекулярной кухней...
Он осекся на полуслове.
За спиной Лены, из темного проема подъездной двери, выскользнула странная фигура. Павлик. В темных очках, замотанный в ее шарф до самых глаз, в надвинутой на лоб шапке, несмотря на теплое бабье лето.
— Добрый вечер, — глухо, как из бочки, сказал Павлик.
Артур приподнял ухоженную бровь.
— Лена, это... кто?
Лена набрала воздуха в грудь, легкие обожгло холодом. В голове крутились варианты: сантехник, брат, сумасшедший сосед, свидетель Иеговы.
— Это... мой троюродный кузен! Из Дальнегорска! — выпалила она первое, что пришло в голову. — Павел. Он очень болен, бедняжка. Редкое генетическое заболевание. Фотодерматит. Боится света. И аллергия на... на стоматологов.
— На стоматологов? — переспросил Артур, инстинктивно делая шаг назад к машине.
— И на всё официальное, — добавила Лена, чувствуя, как краснеет. — Ему нельзя нервничать, у него припадки бывают.
Павлик вдруг выпрямился, расправил плечи. Шарф сполз, открывая заросшее лицо. Очки полетели на асфальт и жалобно хрустнули.
— Знаете что? — звонко, на весь двор заявил он. — Надоело прятаться! К черту Дальнегорск! Артур, я не кузен.
Он шагнул к опешившему стоматологу, который прижал букет к груди как щит.
— Я — фантом! Эктоплазма! Лена меня так сильно любила, так страдала, что я материализовался силой её безутешной скорби! Я — сгусток чистой энергии любви!
Соседка Степановна, вечно дежурившая на лавочке у третьего подъезда, перекрестилась мелкой дробью и уронила палочку.
— Свят, свят, свят! — зашептала она, тараща глаза. — Я ж говорила, у него аура была порченая, вот и вернулся упырем!
Артур побледнел, его лицо стало цвета его халата. Его научная картина мира, прочно построенная на кариесе, имплантах и логике, дала глубокую трещину. Он посмотрел на Лену, потом на безумного бородача, который раскинул руки, словно собирался взлететь или обнять соперника.
— Лена... — пробормотал Артур, пятясь. — Я, пожалуй... Я совсем забыл. У меня экстренный пациент. Сложный случай. Острый пульпит восьмого зуба. Надо бежать.
Он буквально впрыгнул в машину, на ходу роняя розы в пыль. Хлопнула дверь, взвизгнули шины, и серебристый седан растворился в сумерках, оставив после себя лишь запах дорогого бензина.
Лена посмотрела на цветы, лежащие на асфальте. Потом перевела взгляд на Павлика.
— Ты распугал мне личную жизнь, — сказала она устало, но в голосе не было злости, только смирение.
— Я спас тебя от смертной скуки, — парировал Павлик, поднимая розы и отряхивая их. — И потом, у него были слишком белые зубы. Это подозрительно, нормальные люди так не улыбаются.
Эпилог
Прошел месяц.
— Ставь камеру ровнее, свет падает не туда, тень на носу! — командовал Павлик, поправляя перед зеркалом яркий галстук-бабочку.
Теперь он не играл в переходах за мелочь. Скрипка лежала на почетном месте, на полке, рядом с той самой, новой, купленной Леной вазой (ударопрочный пластик, на всякий случай, и никаких драконов).
Павлик стал звездой. Его канал на видеохостинге с названием «Как вернуться с того света и не получить по шее от жены» набрал первые двести тысяч подписчиков всего за неделю. Люди обожали истории про чужие провалы, а Павлик умел рассказывать свои жизненные катастрофы с виртуозностью скрипача-солиста.
В комментариях писали: «Мужик, ты гений!», «Жена святая, памятник ей!», «Где заказать такой же гранит?».
Кстати, о памятнике.
Воскресное утро выдалось солнечным. Кладбище было тихим, умиротворенным, покой нарушался только шелестом опадающей листвы и далеким карканьем ворон.
Лена расстелила клетчатый плед прямо на широком гранитном цоколе. На черном, идеально отполированном камне золотыми буквами было выбито: «Павел Иванович Смирнов. Любим, помним, скорбим». И даты жизни, которые теперь выглядели как насмешка над вечностью.
Павлик достал из рюкзака термос с горячим чаем и бутерброды с докторской колбасой.
— Отличный камень, Лен, — сказал он с неподдельным уважением, поглаживая собственную надгробную плиту ладонью. — Габбро-диабаз, сразу видно, фактура богатая. Не сэкономила на муже.
— Ешь давай, привидение с мотором, — фыркнула Лена, с хрустом откусывая свежий огурец.
Она смотрела на мужа, который сидел на собственной могиле — живой, теплый, нелепый, жующий бутерброд с таким аппетитом, словно не ел неделю. Кредит за памятник был наконец закрыт — с первых же рекламных доходов от его блога.
— Знаешь, — задумчиво произнесла она, смахивая хлебную крошку с гранита. — А ведь хорошо, что ты здесь официально «лежишь». Тишина, покой. И никакой ипотеки на твое имя больше нет, никаких налогов. Ты для государства чист, как младенец, Паша.
Павлик усмехнулся, открыл футляр и бережно достал скрипку.
— Сыграть? — спросил он, хитро прищурившись. — Для соседей? Им тут скучно, наверное.
Он кивнул на соседние могилы, где покоились чьи-то родственники.
— Играй, — милостиво разрешила Лена, прикрывая глаза. — Только не блатное. Давай наш. Вальс.
И над кладбищем, пугая ворон и заставляя старого сторожа у ворот истово креститься в своей будке, поплыла нежная, щемящая мелодия. Мелодия любви, которая оказалась сильнее смерти, сильнее человеческой глупости и даже сильнее разбитой китайской вазы.
Лена улыбалась, слушая музыку, и не видела, как к кладбищенской ограде подъехал тонированный черный внедорожник. Стекло медленно опустилось, и из салона выглянул хмурый мужчина с шрамом на брови, держащий в руках планшет с открытым видео Павлика.
— Нашли, — коротко бросил он кому-то в глубину салона. — Живой, артист. И ваза, похоже, тоже найдется.
Жизнь после смерти обещала быть гораздо веселее, чем они предполагали.
2 часть можно прочитать уже тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.