30 декабря 2025 года исполнилось 120 лет со дня рождения Даниила Хармса — поэта, который превратил свою биографию в эксцентричный театр, а литературу — в единственное убежище от безумия реальности.
Долгое время его считали лишь автором забавных стихов для детских журналов «Ёж» и «Чиж», но история расставила всё по местам: его абсурдные «случаи» оказались точнее и честнее любого сурового реализма. Мы всё ещё читаем Хармса не ради смеха, а потому что он оставил нам универсальный язык для описания мира, в котором логика внезапно перестаёт работать.
Рождение псевдонима
Даниил Иванович Ювачёв родился в семье, где биография отца сама по себе тянула на роман. Иван Ювачёв был не просто «духовным писателем», как писали в советских анкетах, а бывшим народовольцем, приговорённым к смертной казни, которую заменили ссылкой на Сахалин. Вернувшись, отец обратился к религии и мистицизму. Сын унаследовал от отца эту тягу к запредельному, но направил её в иное русло — в искусство.
С юности Даниил начал заниматься «жизнетворчеством», примеривая маски. Самой главной стала маска имени. «Хармс» — псевдоним, который он закрепил за собой ещё в школе, подписываясь так в тетрадях. Исследователи до сих пор спорят о природе этого слова, и, зная любовь поэта к полисемии, правы, скорее всего, обе стороны. С одной стороны, здесь слышится французское charme («шарм», «обаяние»), с другой — английское harm («вред», «беда»).
Эта двойственность стала сутью его натуры. Он мог подписаться как «Даниил Дандан», «Чармс», «Гармониус» или «Карл Иванович Шустерлинг», но за игрой слов всегда скрывалось почти магическое отношение к имени. Он верил, что переименование меняет судьбу.
ОБЭРИУ: искусство бессмыслицы как высший смысл
Осенью 1927 года Хармс, вместе с Александром Введенским и Николаем Заболоцким, создаёт ОБЭРИУ — «Объединение реального искусства» в Ленинграде. В их знаменитом манифесте декларировался отказ от традиционной логики. Но это не было хулиганством ради хулиганства.
Хармс и его соратники считали, что привычное искусство, описывающее быт, лживо. Только абсурд, столкновение несовместимых понятий, нарушение причинно-следственных связей способны показать «чистоту предмета». В мире Хармса событие не обязано вытекать из предыдущего.
В «Голубой тетради» № 10 он пишет:
«Жил один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно.
Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было.
У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего не было!
Так что непонятно, о ком идёт речь.
Уж лучше мы о нём не будем больше говорить».
Читатель смеётся, но сквозь смех чувствует холодок: предмет описания исчезает на глазах, оставляя лишь пустоту.
Поэтика: от «Ежа» до падающих старух
Творческая судьба Хармса раскололась на две неравные части. Для заработка и официального статуса он, с подачи Самуила Маршака, ушёл в детскую литературу. Журналы «Ёж» и «Чиж» стали его домом.
Существует расхожее мнение, будто Хармс не любил детей. Однако истина сложнее. Хармс не любил культа детей, сюсюканье и «педагогическую» фальшь. Также есть мнение, что эта «нелюбовь» к детям была частью эпатажного образа. Несмотря на это, он стал гениальным детским писателем. Почему? Потому что детское сознание ещё не зацементировано логикой. Ребёнок легко верит в абсурдные образы или необъяснимые, странные события. В стихах «Иван Иваныч Самовар» или «Весёлые чижи» Хармс говорил с детьми на их языке — языке ритма и игры.
Многие наверняка помнят это стихотворение по мультфильму 1972 года:
Жил на свете старичок
Маленького роста,
И смеялся старичок
Чрезвычайно просто…
Публикация стихотворения «Из дома вышел человек» в «Чиже» (март 1937 г.) оказалась для Хармса последней. В его коротких строчках о бесследно пропавшем человеке власти увидели крамолу, и писатель мгновенно стал нежелательной персоной во всех детских изданиях.
Из дома вышел человек
С дубинкой и мешком
И в дальний путь,
И в дальний путь
Отправился пешком.
Он шел всё прямо и вперед
И всё вперед глядел.
Не спал, не пил,
Не пил, не спал,
Не спал, не пил, не ел.
И вот однажды на заре
Вошёл он в тёмный лес.
И с той поры,
И с той поры,
И с той поры исчез.
Но если как-нибудь его
Случится встретить вам,
Тогда скорей,
Тогда скорей,
Скорей скажите нам.
Совсем иным был «взрослый» Хармс. Его цикл «Случаи» — это хроника распада мира. Старухи, выпадающие из окон одна за другой, — это не анекдот, а фиксация сбоя в механизме вселенной. «Меня интересует только „чушь“, только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своём нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт — ненавистные для меня слова и чувства», — писал он в дневниках. Но именно в этой чуши проступал ужас эпохи, где человеческая жизнь могла оборваться так же внезапно и бессмысленно, как в его рассказах.
В 1934 году Даниил Хармс стал членом Союза писателей СССР. В тот же период он начал работу над философским трактатом под названием «О времени, о пространстве, о существовании», который впоследствии не был завершён.
Трагедия в психиатрическом отделении
Первый звонок прозвенел в 1931 году — арест по обвинению в участии в «антисоветской группе литераторов». Приговор, благодаря ходатайству отца, был сравнительно мягким — ссылка в Курск.
Но 1941 год не оставил шансов. В августе, уже после начала войны, Хармса арестовали снова. Его обвиняли в распространении «пораженческих настроений». Понимая, что в военное время его ждёт расстрел, Хармс выбрал страшную стратегию защиты — симуляцию сумасшествия.
Это спасло его от пули, но не от смерти. Он был помещён в психиатрическое отделение тюрьмы «Кресты». Даниил Иванович Хармс умер 2 февраля 1942 года, в самый страшный месяц блокады Ленинграда. Причина смерти была прозаичной и жуткой — голод. Ему было всего 36 лет.
Так начинается голод:
с утра просыпаешься бодрым,
потом начинается слабость,
потом начинается скука,
потом наступает потеря
быстрого разума силы,
потом наступает спокойствие.
А потом начинается ужас.
Как друг спас наследие Хармса
Логика истории подсказывала, что имя Даниила Хармса должно было исчезнуть навсегда. Его взрослые произведения при жизни почти не публиковались, рукописи остались в осаждённом Ленинграде.
То, что мы сегодня читаем Хармса, — результат подвига его друга, философа Якова Друскина. Зимой 1942 года, в разгар блокады, Друскин пешком добрался до разбомблённого дома Хармса. В опустевшей квартире он вместе с женой писателя собрал чемодан с рукописями. Измождённый, едва живой от голода Друскин вытащил этот чемодан, привязав его к санкам. Он хранил эти бумаги десятилетиями, не зная, будут ли они когда-нибудь опубликованы. Если бы не этот поступок, мы бы не знали произведений Хармса.
Эпилог: современник XXI века
Почему же сегодня, спустя 120 лет, Хармс кажется нам таким «своим»? Возможно, потому что мы тоже живём в мире, где информационный шум заглушает смыслы, а события часто не поддаются логическому анализу. Язык Хармса — рваный, парадоксальный, смешной и страшный одновременно — идеально подходит для описания реальности, в которой нарушены причинно-следственные связи.
Он доказал, что искусство сильнее режима и времени. Как точно подметил сам писатель в одной из своих дневниковых записей, оставив нам идеальную эпитафию: «Жизнь победила смерть неизвестным науке способом».
Возьмите незабудку
На память обо мне.
Тогда собачью будку
Увидите во сне.
А в будке человечки
На лавочке сидят
Огонь играет в печке
И искры вверх летят.