В январе 2026 года Дональд Трамп объявил о создании новой международной структуры, которую в разных источниках называют «Советом мира» или «Советом по Газе». Формально идея подается как механизм для контроля исполнения договоренностей и поддержки послевоенного урегулирования в секторе Газа. Но почти сразу стало ясно: обсуждают не столько «еще одну площадку для переговоров», сколько то, как она будет устроена, кто в нее войдет и не станет ли она параллельной альтернативой ООН.
Что это за структура и когда она появилась
Публично о создании «Совета мира» Трамп заявил 16 января 2026 года. После этого, по сообщениям СМИ, лидерам десятков государств начали рассылать приглашения стать участниками. В обсуждаемой модели «Совет» должен работать как постоянный орган: собирать участников, формировать решения и следить за их исполнением в зоне конфликта.
Однако главный интерес вызвала не сама идея «координации», а проект устава и логика полномочий.
Миллиард за место и председатель с правом последнего слова
Самое спорное предложение — финансовый и статусный «порог входа». По данным публикаций, странам предлагается внести крупный взнос (в публичных пересказах чаще всего фигурирует сумма в 1 миллиард долларов) за право получить постоянное членство. Остальные участники могут назначаться на ограниченный срок.
Еще важнее то, как описывается механизм решений. В обсуждаемой схеме решения принимаются голосованием, но требуют утверждения председателя. То есть даже если большинство «за», окончательное слово остается за главой структуры, которым, по проекту, становится сам Трамп. Это и породило главный вопрос: будет ли это международный орган или фактически инструмент, где ключевые рычаги сосредоточены у одного человека.
Кто приглашен и почему состав стал предметом критики
Сообщалось, что приглашения получили лидеры нескольких десятков стран, а общее число потенциальных участников может доходить до примерно 60. При этом критики обращают внимание на две вещи.
Первая — принцип отбора. Если состав определяет председатель, то «Совет» может отражать не баланс сторон и интересов, а удобную для организаторов картину.
Вторая — представительство тех, чья судьба напрямую связана с конфликтом. В пересказах проекта звучит претензия, что в «Совете по Газе» неочевидно участие палестинской стороны. Для структуры, которая заявляется как инструмент послевоенного урегулирования, это выглядит как риск: решения без участия ключевых заинтересованных сторон часто оказываются хрупкими.
Отдельную дискуссию вызвала информация о возможном участии в руководстве известных западных политиков и консультантов. Например, в публичном поле обсуждалась фигура Тони Блэра, что сразу породило споры: одни считают это попыткой придать проекту опыт и аппаратную поддержку, другие — поводом сомневаться в нейтральности.
Зачем это Трампу и почему вспоминают ООН
Сторонники идеи объясняют ее просто: ООН и другие международные механизмы, по их мнению, слишком медленные и часто не дают результата. Новый формат, как утверждается, должен быть более «управляемым» и быстрее добиваться решений.
Противники же видят здесь другую логику: если появляется параллельная структура с громким названием, это неизбежно конкурирует с ООН и размывает легитимность уже существующих механизмов. Кроме того, «платный вход» и необычные полномочия председателя выглядят как отход от классических принципов международных организаций.
Самый практичный вопрос: чем все это кончится
Пока «Совет мира» существует прежде всего как политическая инициатива и проект правил, а не как реально работающий институт с понятными процедурами и результатами. Поэтому главная интрига сейчас не в названии, а в деталях.
Если структура получит ясный юридический статус, прозрачные критерии членства и механизмы ответственности, она может стать еще одной площадкой давления и посредничества.
Если же ключевые решения будут фактически зависеть от воли председателя, а членство будет восприниматься как «купленный билет», то доверие к такому формату окажется ограниченным, а результат — спорным.
В любом случае история важна не только для Ближнего Востока. Она показывает, как в 2026 году меняется сама идея международных институтов: между потребностью в быстрых решениях и страхом, что скорость достигается ценой правил.