Звонок от риелтора раздался в понедельник утром, разрушив привычную рутину. Оказывается, старый дом бабушки Веры, про который мы все успешно забыли на двадцать лет, не просто стоит, а стал причиной судебного иска. Теперь мне предстояло вернуться туда, где время остановилось, чтобы найти ответы на вопросы, которые я даже не успела задать.
***
— Лена, ты спятила! Это же чердак аварийного дома. Полы гнилые, рухнешь вниз — костей не соберем! — Марина вцепилась в мой рукав, с ужасом глядя на просевшие балки.
— Не ной, Маринка. Я только до того сундука дойду. Смотри, он же целехонький, — я осторожно ступила на скрипнувшую доску, подсвечивая себе фонариком смартфона.
Воздух здесь был тяжелым, спертым, пахло сухой пылью и мышами. Странно, что крыша выдержала столько зим, лишь в одном углу зияла дыра, через которую на пол натекла грязная лужа.
— Тебе проблем мало? — шипела подруга с лестницы. — Администрация уже процесс запустила, скоро тут бульдозеры все снесут. А ты решила в мародеров поиграть?
— Я не мародер. Я... я просто хочу понять, — пробормотала я, откидывая крышку старого сундука.
Внутри лежало тряпье: изъеденные молью шали, пожелтевшие наволочки. Я разочарованно выдохнула и уже хотела закрыть крышку, как луч фонаря выхватил блеск в углу, под стопкой старых газет.
Я потянула за край ткани. На ладонь выпала брошь. Массивная, темная от времени, но с крупным камнем, который даже в этом тусклом свете полыхнул густым винным огнем.
— Глянь, Маринка... — прошептала я. — Гранат. И филигрань такая тонкая...
— Да хоть алмаз! — подруга нервно оглянулась на люк. — Лен, пошли отсюда. Жутко здесь. Дом двадцать лет стоял мертвым, а теперь вокруг него такая возня началась. Не к добру это.
Мы спустились вниз, во двор, заросший крапивой в человеческий рост. Именно эти заросли и глухой забор, видимо, спасли дом от местных бомжей. С улицы его почти не было видно — просто зеленые джунгли.
Мы сели в машину, и я наконец перевела дух.
История с домом всплыла внезапно и нелепо. Позвонила некая Светлана Игоревна, представилась юристом городской администрации. Оказалось, что чиновники проводят ревизию земель. Участок бабушки Веры — лакомый кусок в черте города, и он двадцать лет числился «зависшим».
Самое смешное и страшное выяснилось позже. Мама была уверена, что отказалась от наследства, просто не пойдя к нотариусу. Но юрист объяснила мне, как школьнице: поскольку мама на момент смерти бабушки была прописана в этом доме (хотя жила с папой в квартире), закон считает, что она «фактически приняла наследство».
— Ваша мама для государства — собственница, которая двадцать лет уклоняется от содержания имущества и налогов, — чеканила Светлана Игоревна. — Мы подаем иск об изъятии участка за бесхозяйственное содержание и долги, а дом признаем аварийным под снос. Если хотите забрать личные вещи — у вас есть два дня, пока мы опись не закончили.
Мама, узнав об этом, устроила истерику: «Пусть забирают! Пусть сносят! Ноги моей там не будет!». Папа пытался заикнуться, что земля стоит денег, но мама так глянула на него, что он умолк.
А я поехала. Сама не знаю почему. Бабушку Веру я почти не помнила — она умерла, когда мне было пять. Семья вычеркнула её из памяти, словно неудачный черновик.
Дома я первым делом пошла в ванную. Под струей теплой воды с броши сошла многолетняя грязь. Золото (а это точно было золото, судя по весу) засияло мягко и благородно. Я перевернула украшение. На обороте стояли крошечные клейма.
«Хлебниковъ». И цифры.
У меня перехватило дыхание. Я немного разбиралась в ювелирке — муж Игорь работал оценщиком в ломбарде и часто рассказывал про антиквариат. Это была не советская штамповка. Это была вещь с историей. Царской историей.
— Откуда у простой медсестры из районной поликлиники такая вещь? — спросила я свое отражение в зеркале.
Бабушка жила бедно, я помнила её крошечную пенсию и вечные заплатки на халате. Если у неё была такая драгоценность, почему она не продала её в голодные девяностые? Почему спрятала на дне сундука на гнилом чердаке?
Вечером я показала находку Игорю.
— Ого, — он присвистнул, надевая очки. — Ленка, ты понимаешь, что это? 56-я проба, дореволюционная. Этой вещи цены нет, если камень настоящий. А он настоящий.
— Игорь, скажи мне, могла такая вещь быть у бабушки? Ну, случайно?
— Случайно такие вещи не появляются. Это либо фамильная реликвия, которую прятали от чекистов, либо... — он запнулся.
— Либо что?
— Либо очень дорогой подарок. Подарок, который нельзя носить, но жалко продать.
Я вспомнила мамину реакцию на любой разговор о бабушке. Глухая стена. «Не спрашивай», «не твое дело», «забудь».
— Знаешь, — я забрала брошь и сжала её в кулаке. Камень слегка нагрелся. — Администрация хочет забрать дом за бесхозяйственность. Мама хочет забыть о нем. А я чувствую, что этот дом двадцать лет хранил что-то важное. И эта брошь — только начало.
— Ты же не собираешься играть в детектива? — Игорь посмотрел на меня с подозрением. — Лена, там суды, долги, администрация. Тебе оно надо?
— Надо, — твердо сказала я. — Потому что я не хочу, как мама, прожить жизнь с закрытыми глазами.
На следующий день я решила начать не с мамы — это было бесполезно, а с архивов. Если мама фактически приняла наследство, значит, где-то есть документы. И в этих документах могут быть имена, о которых в нашей семье никогда не говорили вслух.
Вечером я позвонила Марине.
— Слушай, помнишь, ты говорила, что твоя тётя Валя работала в архиве?
— Ну да. А что?
— Она может помочь найти какие-то документы? Про мою бабушку?
— Лен, ты серьёзно? Ты же знаешь, как твоя мать реагирует на эту тему.
— Именно поэтому я и хочу узнать правду. Марин, помоги. Пожалуйста.
Подруга вздохнула.
— Ладно. Завтра съезжу к тёте Вале. Посмотрим, что она скажет.
***
Марина позвонила через два дня.
— Лена, тебе лучше приехать. Тётя Валя кое-что нашла. И это бомба.
Сердце екнуло. Я взяла отгул на работе и через час уже сидела в маленькой кухне Валентины Степановны, заваленной папками. Тётя Валя сорок лет проработала в городском архиве и знала, где искать скелеты в шкафах.
— Вот, смотри, — она положила передо мной выписку из актовой книги ЗАГСа за 1958 год. — Я нашла запись о рождении твоей мамы.
Я вчиталась в сухие строчки.
Мать: Скворцова Вера Петровна.
Ребенок: Скворцова Ирина Михайловна.
Отец: Скворцов Михаил Константинович (записано со слов матери).
— Не понимаю, — я подняла глаза. — Значит, деда звали Михаил Скворцов? Однофамилец?
— Ох, Леночка, — вздохнула Валентина Степановна. — В те годы, если женщина рожала без мужа, в графу «отец» вписывали имя и отчество, какие она назовет, а вот фамилию ставили её, материнскую. Получался такой «фантом». Юридически этого Михаила Скворцова не существовало. Это просто способ прикрыть стыд, чтобы в графе не стоял прочерк.
— То есть мы не знаем, кто отец?
— По документам ЗАГСа — нет. Но я полезла дальше. Твоя бабушка работала медсестрой в обкомовской больнице, так? Я подняла её личное дело из архива горздрава. И вот что нашла между страницами автобиографии. Видимо, кадровичка пожалела Веру и не подшила это, но и выбросить не решилась. Сохранила как компромат.
Она протянула мне пожелтевший тетрадный листок. Почерк бабушки Веры я узнала сразу — мелкий, летящий.
«Заявление. Прошу профком оградить меня от преследований жены товарища Добровольского М.К., которая угрожает мне увольнением и расправой. Моя личная жизнь не касается моей работы...»
Заявление было перечеркнуто красным карандашом с резолюцией: «Провести беседу. Замять. В.П. перевести в другое отделение».
— Добровольский... — прошептала я. — Михаил Константинович Добровольский?
— Именно, — кивнула тётя Валя. — В 1958 году Михаил Добровольский был вторым секретарем горкома. Большая шишка. Женат, двое детей. Если бы этот роман всплыл официально, его бы исключили из партии. Это был бы конец карьеры.
Я снова посмотрела на свидетельство о рождении.
Скворцова Ирина Михайловна.
Мама носила фамилию бабушки. Но отчество... Отчество было единственным, что Вера смогла дать дочери от настоящего отца.
— Тетя Валя, а этот Добровольский... у него остались родственники?
— Сам он умер в девяностых. Но его сын, Константин Михайлович, до сих пор в городе. Профессор истории в университете.
Я спрятала ксерокопии в сумку. Пазл сложился. Мама — Скворцова. Бабушка — Скворцова. А в тени их жизни стояла фигура Добровольского, человека, который дал маме отчество, бабушке — проблемы, а мне — старинную брошь.
Вечером дома я рассказала все Игорю.
— Теперь понятно, почему мама так реагировала, — сказал он, вертя в руках копию заявления. — Представь: ты растешь безотцовщиной Скворцовой, донашиваешь штопаные колготки, а в центре города живет твой отец, уважаемый товарищ Добровольский, который катается на черной «Волге».
— И дарит любовнице брошь царских времен, — добавила я. — Знаешь, Игорь, мне кажется, эта брошь — не просто подарок. Это отступные. Плата за молчание.
— Или залог любви, которую нельзя было показать, — тихо возразил муж.
— Я узнаю это. Завтра же поеду к этому профессору.
— Ты думаешь, он захочет говорить с внучкой любовницы отца?
— У меня есть аргумент, — я коснулась кармана, где лежала брошь. — Вещь с клеймом Хлебникова. Такое не выбрасывают. Если это их фамильная ценность, он её узнает.
Выходя из квартиры, я достала из сумки брошь. Рассматривала её весь обратный путь. Может, её подарил маме тот самый Михаил? Может, это единственное, что осталось от него?
Дома меня ждал Игорь.
— Ну что, узнала что-нибудь?
Я рассказала всё. Муж слушал молча.
— Понимаешь, Лен, — сказал он наконец, — возможно, твоя мама просто стесняется своего происхождения. В те времена родить вне брака было клеймом. Мать-одиночка — это был приговор. Над такими женщинами насмехались, их детей дразнили безотцовщиной.
— Но прошло столько лет! Сейчас это никого не волнует!
— Для тебя не волнует. А для твоей матери — это боль, которую она пронесла через всю жизнь. Подумай сама: она наверняка в детстве натерпелась. Одноклассники дразнили, соседи шептались. А когда выросла — решила переписать свою историю. Сказала всем, что родилась позже, что отец умер, когда она была маленькой. Создала красивую легенду вместо горькой правды.
Я задумалась. Возможно, Игорь прав. Возможно, мама просто хотела забыть прошлое.
— Но тогда почему она не общалась с бабушкой? Ведь та её родила, растила одна. Это же подвиг!
— А может, как раз за это и обижалась? За то, что родила без мужа? За то, что обрекла на трудное детство?
Разговор прервал звонок в дверь. Я открыла — на пороге стояла мама.
— Мам? Что случилось?
Она прошла в квартиру, не снимая плаща.
— Марина мне позвонила. Сказала, что ты роешься в архивах. Что ищешь информацию о Вере. Это правда?
Я растерялась.
— Мам, я просто хотела понять...
— Что понять? — её голос дрожал. — Что моя мать была шлюхой? Что я — безотцовщина? Это ты хотела понять?
— Мам, нет! Я не думала...
— А что ты думала? — она резко повернулась ко мне. — Что найдёшь какую-то романтическую историю? Любовь? Верность? Да никакой любви там не было! Был обман! Ложь! Предательство!
Она схватилась за сердце. Игорь бросился к ней, усадил на диван.
— Ирина Михайловна, успокойтесь. Лена не хотела вас обидеть.
— Не хотела? — мама всхлипнула. — Тогда зачем копается в том, что я двадцать лет пыталась забыть?
Я села рядом, обняла её.
— Прости, мам. Правда, прости. Я не думала, что тебе будет так больно.
Мы сидели молча минут десять. Потом мама вытерла глаза и посмотрела на меня.
— Хорошо. Хочешь знать правду — расскажу. Но только один раз. И больше никогда не заговаривай со мной об этом.
***
Мама говорила тихо, глядя в окно.
— Моя мать действительно родила меня вне брака. Я узнала об этом в четырнадцать лет. До этого она говорила, что отец погиб на войне. Красивая история — герой, защитник Родины.
Она усмехнулась.
— А потом одна из соседок не выдержала. Напилась и выложила мне всё в лицо. Что никакого героя не было. Что мать путалась с женатым мужчиной. Что он от неё отказался, когда узнал о беременности. Что она пыталась с ним встретиться, но его жена устроила скандал. И он выбрал семью.
Я молчала. Игорь сидел напротив, не шевелясь.
— Я прибежала домой и устроила матери допрос. Она плакала, пыталась оправдаться. Говорила, что любила его. Что он обещал уйти от жены. Что они мечтали создать семью.
— И что было дальше?
— А дальше я возненавидела её. За ложь. За то, что поверила обещаниям женатого мужчины. За то, что родила меня и обрекла на такую жизнь. Ты не представляешь, каково это — быть безотцовщиной в советское время. Надо мной смеялись в школе. На родительских собраниях учителя намекали, что из меня ничего путного не выйдет — яблоко от яблони. Когда я хотела поступить в институт, меня почти не взяли. Мне прямо сказали: «Из неполных семей мы берём неохотно».
Голос мамы надломился.
— Я так старалась. Училась на одни пятёрки. Работала с шестнадцати лет. Всё, чтобы доказать — я не хуже других. Что моё происхождение не определяет меня.
— Мама...
— Когда я познакомилась с твоим отцом, я соврала ему. Сказала, что родилась в 1960-м. Что мой отец умер от болезни, когда мне было два года. Придумала красивую легенду. И ты знаешь что? Мне стало легче. Люди смотрели на меня по-другому. Жалели. Сочувствовали. Но не презирали.
Она повернулась ко мне.
— А потом родилась ты. И я поклялась себе: ты никогда не узнаешь правду. У тебя будет полная семья. Любящие родители. Счастливое детство. Всё то, чего не было у меня.
— Но почему ты не общалась с бабушкой? Она же твоя мать. Она тебя любила.
— Любила? — мама горько усмехнулась. — Она меня использовала. Всё время твердила: «Ира, найди отца. Поговори с ним. Может, он поможет нам». Даже когда я стала взрослой, она не оставляла эту идею. Говорила: «Он богатый человек. У него связи. Он может устроить тебе хорошую жизнь». Она не понимала, что я не хочу иметь с ним ничего общего. Что для меня он — чужой человек, который предал нас обеих.
— А ты знала, кто он?
Мама помолчала.
— Знала. Мать рассказала. Когда ей стало совсем плохо, перед смертью, она дала мне его адрес. Сказала: «Хоть на похороны приди. Скажи ему, что я умерла».
— И ты пошла?
— Нет. Я разорвала бумажку и выбросила. Мне не нужен был этот человек. Ни тогда, ни сейчас.
Воцарилась тишина. Потом Игорь осторожно спросил:
— Ирина Михайловна, а как его звали?
Мама посмотрела на него долгим взглядом.
— Добровольский Михаил Константинович. Партийный работник. Жил в центре города, в хорошей квартире. Был женат, двое детей. Для него связь с моей матерью была мимолётной интрижкой. А для неё — любовью всей жизни.
Я вспомнила о броши.
— Мам, а это ты видела? — я достала украшение из сумки.
Мама побледнела.
— Где ты это взяла?
— На чердаке бабушкиного дома. Случайно нашла.
Она взяла брошь дрожащими руками.
— Это он ей подарил. Я помню эту вещь. Мать всегда хранила её в шкатулке. Берегла как зеницу ока. Говорила: «Единственное, что у меня осталось от любви».
— Может, отдать тебе?
— Нет! — мама резко протянула брошь обратно. — Выброси её. Продай. Делай что хочешь. Мне она не нужна. Это символ предательства и боли.
Она встала.
— Я пойду. Извини, что наговорила лишнего. Но ты сама спросила.
Я проводила её до двери. Обняла.
— Прости, мам. Я правда не хотела ворошить прошлое.
— Знаю, доченька. Просто... Оставь это. Прошлого не вернёшь. А вспоминать больно.
***
Всю ночь я проворочалась. Слова мамы не шли из головы. «Предательство», «ложь», «обман». Эти слова, как тяжелые камни, тянули на дно. Но в этой истории что-то не сходилось. Я снова и снова прокручивала в голове рассказ: молодой партийный работник, красавица Вера, любовь, обещания... Почему он просто исчез? И эта брошь. Если он так легко отказался от любовницы, зачем оставил ей вещь, которая явно стоила целое состояние даже в те времена?
Утром, едва проводив Игоря на работу, я села за ноутбук. Фамилия Добровольский — не самая редкая, но сочетание с именем и отчеством, плюс статус «партийный работник» и город — это уже зацепка.
Поисковик выдал несколько ссылок на оцифрованные газеты прошлых лет и пару краеведческих сайтов. Михаил Константинович Добровольский. Некролог от 1998 года. «Выдающийся деятель... Скорбим...». Фотография: суровое лицо, волевой подбородок, густые брови. Я всмотрелась в экран. Боже, как он похож на маму! Тот же разрез глаз, та же складка у губ.
Я начала искать родственников. В некрологе упоминались жена — Добровольская Анна Сергеевна, сын Константин и дочь Галина. Жена, скорее всего, уже умерла. А вот дети...
Константин Михайлович Добровольский. Профессор местного университета, кафедра истории. Галина Михайловна Добровольская — заслуженный врач, педиатр.
Сердце колотилось как бешеное. У меня есть дядя и тетя. Живые люди, которые ходят по тем же улицам.
— Ты что, собираешься к ним идти? — голос Игоря в трубке звучал скептически. Я позвонила ему в обед.
— Я должна, Игорь. Я не могу просто выкинуть эту брошь и забыть. Мама считает, что её отец был подлецом. А вдруг это не так? Вдруг есть что-то, чего мы не знаем?
— Лен, ты ищешь оправдание для деда, которого никогда не видела?
— Я ищу правду. Игорь, посмотри на эту брошь ещё раз. Ты сказал, там клеймо редкое.
— Да, мастерская Хлебникова, поставщик Двора Его Императорского Величества. Это не просто «ювелирка», это музейный уровень.
— Вот именно! Такие вещи не дарят случайным любовницам, чтобы откупиться. Это семейная реликвия. Я должна узнать, как она попала к бабушке.
Вечером я уже стояла у сталинской высотки в центре города. Адрес профессора Добровольского найти было несложно.
Я нажала кнопку домофона.
— Кто там? — проскрипел мужской голос.
— Константин Михайлович? Меня зовут Елена. Я... я по поводу вашего отца. И одной вещи, которая принадлежала вашей семье.
Пауза длилась вечность.
— Какой вещи?
— Брошь с гранатом. Мастерская Хлебникова.
Дверь запищала, открываясь.
***
Квартира была огромной и запущенной. Высокие потолки, пыльные люстры, стеллажи с книгами, занимающие всё пространство от пола до потолка. Запах старой бумаги и лекарств.
Константин Михайлович оказался высоким, худым стариком с пронзительными глазами. Он опирался на трость и смотрел на меня с нескрываемым подозрением.
— Ну, показывайте, — он не предложил мне ни сесть, ни раздеться.
Я достала из сумочки бархатный мешочек, в который положила брошь, и протянула ему. Старик дрожащими пальцами извлек украшение. Он поднес его к глазам, потом включил настольную лампу и долго рассматривал через лупу.
Когда он поднял на меня взгляд, в его глазах стояли слезы. Или гнев? Я не могла понять.
— Откуда она у вас? — его голос стал жестким. — Вы её украли?
— Что? Нет! Я нашла её в доме моей бабушки, Веры Петровны Скворцовой.
При звуке этого имени лицо старика перекосилось.
— Веры... Так вы из этих? Из той, другой жизни?
— Я внучка Веры. И дочь Ирины. Вашей... сестры.
— У меня нет сестры с таким именем! — он стукнул тростью об пол. — У меня была сестра Галина, она умерла три года назад. А вы... Вы потомки той женщины, которая разрушила нашу семью!
— Разрушила? — я почувствовала, как внутри закипает обида за маму и бабушку. — Моя бабушка растила дочь одна, в нищете, пока ваш отец жил в этой роскошной квартире! Кто кому жизнь разрушил?
— Роскошной? — он горько усмехнулся. — Вы ничего не знаете, деточка. Эта квартира была адом. Мать моя... Анна Сергеевна... она была властной женщиной. Когда она узнала про роман отца, она устроила ему такую жизнь, что он поседел за месяц. Она угрожала, что напишет в партком, что его посадят, что нас с Галкой отправят в детдом как детей врага народа. Время было такое... сложное. Пятьдесят восьмой год, оттепель вроде бы, но партийная дисциплина железная. Аморальное поведение — конец карьере, конец всему.
Он тяжело опустился в кресло.
— Отец любил вашу бабушку. По-настоящему. Он хотел уйти. Он собрал вещи. Но мать... она устроила сердечный приступ. Потом второй. Манипулировала им, нами. «Если ты уйдешь, я умру, и дети останутся сиротами». Он остался. Ради нас. И превратился в тень самого себя.
Я слушала, затаив дыхание. Картина мира переворачивалась.
— А брошь? — тихо спросила я.
— Это брошь моей прабабушки, княгини Мещерской. Единственное, что отцу удалось сохранить после революции. Мать — Анна Сергеевна — всю жизнь искала её. Она знала, что брошь существует, и требовала отдать её ей. Кричала, что это её законное имущество как жены. Но отец сказал, что потерял её во время эвакуации.
Константин Михайлович посмотрел на гранат, сверкающий в свете лампы.
— Значит, он отдал её Вере. Отдал самое дорогое, что у него было. Как обещание? Или как извинение?
— Моя мама говорит, что он предал их.
— Он предал себя, — тихо сказал старик. — Он жил с нелюбимой женщиной, каждый день видя её ненависть. Он пил. Умер от инфаркта в шестьдесят пять. Но знаете... В его столе, в тайнике, я нашел письма. Неотправленные.
— Кому?
— Вере.
***
Мы сидели на кухне, пили чай из старинных фарфоровых чашек. Константин Михайлович, или, как он разрешил себя называть, дядя Костя, достал из сейфа пачку пожелтевших конвертов.
— Я не знал, что с ними делать. Сжечь рука не поднялась. Отдать было некому — я не знал, где живет Вера, жива ли она.
Он протянул мне одно письмо.
«Верочка, родная моя. Сегодня опять был тяжелый разговор. Аня грозится пойти к секретарю обкома. Я не боюсь за себя, я боюсь за тебя. Если начнется разбирательство, тебя смешают с грязью. Ты же знаешь, как у нас умеют травить. Я не могу этого допустить. Я должен остаться, чтобы защитить тебя своим отсутствием. Прости меня. Брошь, которую я тебе оставил — это не подарок. Это часть меня. Пока она у тебя, я рядом. Береги нашу дочку...»
Я читала, и слезы капали на бумагу.
— Он знал про дочь? — спросила я.
— Знал. Он писал об Ирочке в каждом письме. Мечтал, как будет гулять с ней, когда «всё уляжется». Но ничего не улеглось.
— Почему он не помогал деньгами? Мы жили очень бедно.
— Он помогал, — дядя Костя вздохнул. — Он каждый месяц передавал деньги через своего водителя, Семена. Значительные суммы.
— Мама никогда их не видела! Бабушка работала на двух работах!
Старик помрачнел.
— Семен... Водитель. Хитрый был мужик. После смерти отца он быстро купил себе кооперативную квартиру и «Волгу». Видимо, деньги до Веры не доходили. А отец боялся спросить напрямую, боялся скомпрометировать её звонком или встречей. Он верил Семену.
Пазл сложился. Трагический пазл из страха, подлости и невозможной любви. Бабушка гордо молчала, считая, что её бросили без копейки. Дед страдал, думая, что помогает. А посредине — украденные деньги и сломанные судьбы.
— Лена, — дядя Костя накрыл мою ладонь своей сухой рукой. — Я рад, что вы пришли. Я всю жизнь чувствовал какую-то вину за отца. Будто мы украли у кого-то счастье. Оказывается, мы все были несчастны.
— Что нам делать с этим? — я кивнула на письма и брошь.
— Брошь ваша. По праву. Отец отдал её женщине, которую считал своей истинной женой перед Богом. А письма... Письма должна прочитать Ирина.
— Она не станет. Она слышать о нём не хочет.
— Тогда вы должны заставить её. Ради неё самой. Человек не может жить с такой дырой в сердце.
Мы договорились, что я попытаюсь подготовить маму. Дядя Костя дал мне копии писем и свой номер телефона.
— Скажите ей... Скажите ей, что у неё есть брат. И что я очень хочу увидеть сестру.
Выходя из подъезда, я вдохнула холодный воздух. Дождь кончился. Город сиял огнями. В сумке лежала брошь, которая перестала быть просто украшением и стала символом великой трагедии и великой любви.
Теперь мне предстояло самое сложное. Разговор с мамой.
***
Я не звонила маме три дня. Нужно было подобрать слова. Как сказать человеку, который сорок лет строил свою жизнь на фундаменте обиды, что этот фундамент ложный?
В субботу я приехала к родителям без звонка. Папа, как обычно, смотрел футбол. Мама на кухне лепила пельмени — её способ успокаивать нервы.
— Привет, — я села за стол, взяла кусочек теста.
— Привет, — она даже не подняла глаз. — Если ты опять про дом и бабку, то лучше уходи.
— Я не про бабку. Я про отца.
Мама замерла. Скалка с стуком упала на стол.
— Лена!
— Мам, послушай меня пять минут. Просто послушай. Я была у Константина Добровольского. Твоего брата.
Она побледнела так, что стала похожа на муку, рассыпанную на столе.
— Ты... ты ходила к ним? Ты унижалась?
— Я не унижалась. Я узнала правду. Твой отец не бросал вас. Он любил Веру до конца дней.
— Замолчи! — она закрыла уши руками. — Не смей! Это всё ложь! Он жил в шоколаде, а мы голодали!
— Он передавал деньги! Каждый месяц! Их воровал водитель. Мам, он писал ей письма. Он хотел уйти, но его жена шантажировала его твоей жизнью. Угрожала уничтожить Веру. Он остался, чтобы защитить вас.
Я выложила на стол копии писем.
— Почитай. Просто почитай. Это почерк твоего отца.
Мама смотрела на листы бумаги, как на змею. Потом, медленно, словно под гипнозом, взяла верхний лист.
В кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и бурчанием телевизора из комнаты. Я видела, как бегают её глаза по строчкам. Как дрожат губы.
Вдруг она издала звук — что-то среднее между всхлипом и стоном.
— «Береги нашу Ирочку...», — прошептала она. — Он знал, как меня зовут...
— Он знал, когда ты родилась. Знал, как ты учишься. Он следил за твоей жизнью издалека, потому что ему запретили приближаться.
Мама опустила голову на руки и заплакала. Это были не те злые слезы, которые я видела раньше. Это были слезы очищения. Слезы маленькой девочки, которая наконец-то узнала, что папа её любил.
Я обняла её за плечи.
— Мам, дядя Костя... Константин. Он очень хочет тебя видеть. Он всю жизнь жил в доме, где не было любви. Он тоже жертва этой истории.
— Брат... — она подняла на меня мокрые глаза. — У меня есть брат?
— Есть. И он ждет звонка.
Через неделю мы все вместе сидели в гостиной дяди Кости. Мама, всегда такая строгая и сдержанная, робела, как школьница. Константин Михайлович ухаживал за ней, подливал чай, показывал детские альбомы.
— Вот здесь отец на даче, — он тыкал пальцем в черно-белое фото. — Видишь, Ира? Ты улыбаешься точно так же, как он.
Мама гладила фотографию кончиками пальцев.
— Я всю жизнь его ненавидела, — тихо сказала она. — А оказывается, мне просто не повезло с водителем.
Все грустно улыбнулись. Конечно, дело было не только в водителе. Дело было во времени, в страхе, в человеческой подлости и слабости. Но теперь это уже не имело значения.
С домом бабушки Веры история вышла непростая. Администрация уже потирала руки, готовясь снести «гнилушку» и продать дорогую землю под коттеджи. Но тут в игру вступил Игорь.
— Нет, так дело не пойдет, — сказал он, изучив документы. — Мама фактически приняла наследство? Приняла. Прописана была? Была. Значит, дом её, а не «выморочный». А то, что она не оформила бумажки двадцать лет назад — это нарушение, но право собственности у неё никто не отнимал.
Нам пришлось побегать. Игорь нашел толкового адвоката, мы восстановили сроки вступления в наследство через суд. Главным аргументом стали квитанции об оплате (которые, как оказалось, бабушка Вера платила на год вперед перед смертью) и факт маминой прописки. Судья, уставшая женщина в очках, посмотрела на маму, на меня, на документы и стукнула молотком: «Признать право собственности за Скворцовой И.М.».
Чиновники скрипели зубами — у них из-под носа уплыл лакомый кусок. Нам выставили огромный счет за накопившиеся долги по налогу на землю и пени. Сумма была страшная.
Но тут помог дядя Костя.
— У меня есть сбережения, — твердо сказал он. — Не спорь, Ира. Отец хотел бы, чтобы этот дом послужил тебе.
Мы погасили долги и выставили участок на продажу. Покупатель нашелся мгновенно — соседи давно мечтали расшириться. Сам дом, конечно, снесли — он был уже нежилой, но земля в центре стоила прилично.
Вырученные деньги мы разделили честно. Часть пошла на хороший памятник бабушке Вере — из черного гранита, с той самой фотографией, где она молодая и улыбается. Рядом мы обновили памятник Михаилу Константиновичу. Мама впервые пришла туда, положила цветы и долго стояла, касаясь рукой нагретого солнцем камня.
А оставшуюся сумму мама неожиданно отдала мне.
— Это твое приданое, — сказала она. — Или первый взнос за ипотеку. Решайте сами с Игорем. Бабушка Вера была бы рада, что её наследство пошло внучке на пользу, а не сгнило под бульдозером.
А брошь... Брошь мама попросила оставить себе.
— Нет, Лена, не носи её пока, — она бережно закрыла бархатную коробочку. — Пусть полежит. Я хочу... я хочу просто иногда смотреть на неё. Знать, что она дома.
Я видела, как она гладит пальцем темный гранат, и понимала: для неё это не украшение. Это весточка от отца, которая шла к ней столько лет.
Вечером, после установки памятника, мы все собрались на даче у дяди Кости. Мама и брат спорили, какой сорт яблок лучше для шарлотки, Игорь жарил шашлыки, а я смотрела на искры костра, улетающие в небо.
Где-то там, в прошлом, остались боль, обиды и страх перед чиновниками. А здесь, в настоящем, у меня была большая семья. Странная, обретенная через суд и архивы, но настоящая.
— О чем думаешь? — Игорь обнял меня сзади.
— Думаю, что мы молодцы, — улыбнулась я. — Мы не дали снести память.
— Ты у меня боец, — он поцеловал меня в макушку. — Ну что, дело «Дом с привидениями» закрыто?
— Закрыто, — кивнула я.
Но глядя, как мама смеется над шуткой брата, я понимала: дело не закрыто. Оно только начинается. Дело под названием «Семья».
А вы когда-нибудь пробовали восстановить историю своей семьи через архивы? Удавалось ли найти что-то неожиданное?