Старый напольный вентилятор в углу кабинета натужно гудел, разгоняя душный воздух, но легче от этого не становилось. Лопасти с тихим шелестом рубили густую, словно кисель, атмосферу, пропитанную напряжением и пылью архивов.
Молодой терапевт Павел Игоревич Птицын сидел абсолютно неподвижно, словно его парализовало увиденным. Очки в тонкой оправе медленно сползали на самый кончик носа, грозя упасть на ветхий документ.
Он смотрел в развернутую медицинскую карту так, будто увидел там не диагноз, а дату собственного конца света. Его пальцы, лежащие на столе, мелко подрагивали, выдавая крайнюю степень замешательства.
— Гражданка Кошкина... — голос врача дрогнул, сорвался на неестественный фальцет и затих.
Я поправила леопардовый шарфик на шее, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. Компьютеры в поликлинике, как обычно, «висели» глухо и безнадежно, поэтому регистратура, скрепя сердце, выдала на руки бумажный архив. Тот самый, который должны были сжечь еще в девяностые, но почему-то сохранили как памятник бюрократии.
— Что там, Павел Игоревич? — я постаралась улыбнуться максимально обворожительно, хотя мышцы лица предательски каменели. — Гастрит разыгрался? Или, может быть, давление шалит на погоду? Мне бы просто рецептик обновить, и я побегу, у меня... молоко убегает.
Птицын медленно поднял на меня глаза, в которых плескался первобытный ужас человека, столкнувшегося с ожившим мифом. Он молчал несколько секунд, собираясь с духом.
— Хуже, — наконец прошептал он, и это слово прозвучало как приговор. — Гораздо хуже.
Он развернул карту ко мне, и я увидела пожелтевший, ломкий листок, вклеенный криво поверх анализов крови за лохматый 1984 год. Строчки, напечатанные на старой печатной машинке, плясали перед глазами, но смысл их был убийственно ясен.
— Тут написано... — он ткнул пальцем в бумагу, боясь коснуться её, как ядовитого насекомого. — «Свидетельство о смерти выдано 14 мая 1985 года. Причина: утопление в реке Хопёр при попытке спасти... ящик стеклотары».
В кабинете повисла тяжелая пауза, нарушаемая только скрипом вентилятора. Я сглотнула, чувствуя, как пересыхает во рту.
— Женщина, вы умерли в 1985 году! — выдохнул Птицын, и лицо его приобрело землистый оттенок. — Сорок лет назад! Вы понимаете, что это значит?
У меня внутри все сжалось в тугой узел. Не от страха перед законом, а от досады на собственную беспечность и на эту проклятую случайность. Столько лет мастерски шифроваться, менять города и паспорта, создать идеальную легенду, и погореть на том, что в подвале третьей районной поликлиники не прорвало трубу в нужное время.
— Это опечатка, — жестко сказала я, стараясь придать голосу металлические нотки уверенности. — Доктор, вы же видите меня. Я сижу перед вами во плоти. Я дышу, я теплая, у меня есть пульс.
— Здесь печать морга! — он постучал ногтем по выцветшему сиреневому штампу. — Морг номер пять! Вы понимаете, что это значит? Вы... неучтенный элемент! Или это чья-то чудовищная халатность, или я сошел с ума. Я обязан сообщить главврачу. В полицию. В ЗАГС.
Слово «полиция» сработало как спусковой крючок, мгновенно мобилизовав все ресурсы организма. Моя рука метнулась через стол быстрее, чем бросок кобры, атакующей жертву.
Я вцепилась в пожелтевший листок наманикюренными пальцами. Бумага, иссушенная временем до состояния пергамента, издала жалобный треск, не выдержав напора.
— Нет! — взвизгнул Птицын, пытаясь прижать карту локтем, но было уже поздно.
Я рванула страницу на себя с такой силой, что чуть не опрокинула подставку для ручек. Лист поддался легко, оставив в карте лишь неровный, зубчатый край, похожий на линию кардиограммы.
— Это глюк советской бюрократии! — прошипела я, комкая улику в кулаке и пряча руку за спину. — Ошибка паспортистки! И вообще, ящик был с лимонадом «Буратино», а не стеклотарой! Кто же будет тонуть ради пустых бутылок?!
Птицын застыл с открытым ртом, его очки окончательно съехали на нос. Он смотрел на меня, и в его глазах начинало зарождаться какое-то смутное подозрение.
— Но позвольте... — начал он, неуверенно привставая со стула. — Откуда вы знаете про лимонад, если это ошибка?
— Не позволю! — отрезала я, вставая и поправляя сумку на плече. — Лечите живых, доктор, у вас очередь в коридоре. А мертвые сами разберутся со своими справками.
Я вылетела в коридор, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась мелкая штукатурка. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая шум толпы в коридоре.
В кулаке я сжимала свое прошлое, которое так некстати решило напомнить о себе. «Почти догадался», — пронеслось в голове, пока я бежала к выходу.
Я неслась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки с легкостью, недоступной для моего паспортного возраста. В зеркале в фойе мелькнуло мое отражение: стильная стрижка, яркая блузка, ни одной лишней морщины.
Никто бы не дал мне мои настоящие годы. Но цифры на бумаге имеют страшную власть над реальностью.
Ключ никак не хотел попадать в замочную скважину, руки предательски дрожали. Наконец, замок щелкнул, и я ввалилась в прохладу собственной квартиры, прижимаясь спиной к двери.
Из кухни доносился умопомрачительный аромат ванили и жареного творога. Сладкий, домашний, невероятно уютный запах, который сейчас казался мне незаслуженным даром судьбы.
— Януся? — голос Артема звучал бодро и весело. — Ты уже вернулась? А я сырники затеял, твои любимые, с изюмом и цедрой.
Артем. Мой муж. Ему тридцать пять лет. Он думает, что мне сорок два года.
На самом деле, в тот злополучный год на реке Хопёр, когда вся страна перестраивалась, мне уже стукнуло тридцать. Математика — жестокая и бескомпромиссная наука, с которой невозможно договориться.
Я сунула скомканный лист в карман плаща, надеясь сжечь его позже. Разулась, стараясь не шуметь, и прошла на кухню, натянув на лицо беззаботную улыбку.
Артем стоял у плиты, ловко переворачивая румяные кругляши на сковороде. Он был в смешном фартуке с надписью «Шеф-повар всея Руси», который я подарила ему на годовщину.
— Ты чего такая бледная? — он обернулся, вытирая руки полотенцем, и внимательно посмотрел на меня. — Врач что-то нашел серьезное?
— Хам попался, Темочка, просто невоспитанный тип, — я плюхнулась на стул, стараясь не смотреть ему прямо в глаза. — Сказал, что я выгляжу на свой возраст, представляешь?
— В смысле? — искренне удивился он, выкладывая сырник на тарелку. — На сорок два? Так это же комплимент, ты у меня красавица и выглядишь моложе своих лет.
— На семьдесят, — буркнула я, взяв вилку и ковыряя золотистую корочку. — Сказал, что кожа уставшая.
Артем рассмеялся, звонко и беззаботно. Он не знал, что смеется над чистой правдой, которая сидит перед ним.
— Ну ты даешь. На семьдесят! Скажешь тоже, у тебя ни одной морщинки нет.
Он поставил передо мной чашку с чаем. Я смотрела на пар, поднимающийся от кружки, и не видела перед собой уютной кухни.
Я видела мутную, холодную воду реки Хопёр. Внутренний монолог пульсировал в висках, не давая покоя.
Да, я «умерла» в восемьдесят пятом году. Это был не несчастный случай, а спланированный побег из домашнего концлагеря.
Мой первый муж, Геннадий Птицын... О, это был не человек, а ходячий калькулятор без души. Он заставлял меня стирать бумажные салфетки, чтобы использовать их повторно, и сушил их на батарее.
А его мать, моя бывшая свекровь Изольда Карловна... Она была настоящим комендантом нашей жизни. Она нюхала мои вещи, когда я приходила с работы, чтобы проверить, не была ли я в кафе.
Она пересчитывала крупинки гречки в супе и проверяла пыль белой перчаткой. Развод? «Я тебя, Янка, только вперед ногами отпущу, ты позор на семью не навлечешь!» — орал Гена, когда я заикнулась об уходе.
Ну, я и ушла. Вперед ногами, как он и просил. Знакомый патологоанатом, Валерий Иванович, был тайно влюблен в меня еще со школьной скамьи.
Справка обошлась мне в две палки дефицитного финского сервелата и бутылку армянского коньяка. Тело «не нашли», якобы унесло сильным течением во время паводка.
Новые документы мне справил родной брат Валерия Ивановича, Сергей Иванович, который работал в паспортном столе. Так Яна Эдуардовна Кошкина (я так и не взяла фамилию мужа официально) превратилась в Яну Сергеевну Морозову.
И чудесным образом помолодела сразу на пятнадцать лет. Я уехала в Сочи, начала новую жизнь, дышала полной грудью.
А то, что я выгляжу молодо... Это не магия и не пластика. Это отсутствие Геннадия и Изольды в моей жизни. Когда тебе не треплют нервы каждый божий день, организм консервируется из благодарности и желания жить.
— Тема, — сказала я вдруг, отодвигая тарелку решительным жестом. — Нам надо переехать.
— Куда? — он замер с половником в руке, удивленно подняв брови. — Зачем? Мы же только ремонт доделали, плитку итальянскую положили.
— В другой район. Или лучше на Бали. Срочно. У меня... аллергия открылась на этот городской воздух.
— Януся, ты меня пугаешь, честное слово, — Артем подошел и ласково потрогал мой лоб. Ладонь у него была теплая, надежная, живая. — У тебя жара нет? Может, просто переутомилась?
Я хотела сказать «да», успокоить его, соврать что-нибудь привычное. Но в этот момент тишину квартиры разорвал требовательный звонок в дверь.
Звонок был настойчивый, длинный, нетерпеливый. У меня похолодели ноги, а сердце пропустило удар.
— Кто это может быть в такое время? — Артем направился в коридор.
— Стой! — крикнула я, вскакивая со стула так резко, что он скрипнул. — Не открывай! Это... свидетели конца света! Или продавцы чудо-пылесосов, я их знаю!
Но Артем уже щелкнул замком, не слушая моих протестов. Я выглянула в коридор, прячась за углом шкафа.
На пороге стоял доктор Птицын. В руках у него была пухлая папка, перевязанная тесемками. Очки запотели от бега.
— Яна Эдуардовна! — закричал он, пытаясь прорваться внутрь квартиры. — Откройте! Я знаю, что вы там! Я все понял!
Артем нахмурился, преграждая ему путь своей широкой спиной. Он был выше доктора на голову.
— Какая Яна Эдуардовна? Тут таких нет. И вообще, мужик, ты кто такой и почему ломишься?
Птицын поправил очки дрожащим пальцем, пытаясь отдышаться.
— Я врач. Я лечу вашу... вашу... — он запнулся, глядя то на Артема, то в глубину коридора. — Я пробил базу данных! Вашего СНИЛСа не существует в природе! Вы пользуетесь документами несуществующего человека!
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Артем медленно повернулся ко мне. В его глазах читалось искреннее недоумение и зарождающийся вопрос.
— Яна? О чем он говорит? Какой СНИЛС?
Ситуация выходила из-под контроля. Если Артем узнает правду сейчас, вот так глупо и пошло...
Если он узнает, что женат на «мертвой душе», на женщине, которая годится ему в матери... Он не просто перестанет жарить сырники. Он уйдет, и я останусь одна со своей вечной молодостью.
Я действовала инстинктивно, как загнанный зверь. Подскочила к двери, схватила Птицына за лацканы медицинского халата (он так и прибежал, даже не переодевшись?) и рывком втянула его в квартиру.
— Тихо! — шикнула я, прижимая ошарашенного доктора к вешалке с пальто.
Артем стоял столбом, переводя взгляд с меня на врача.
— Это... мой личный нутрициолог! — выпалила я первое, что пришло в расплавленный мозг. — Очень эксцентричный метод, шоковая терапия называется!
— Нутрициолог? — переспросил Артем с сомнением. — Который кричит про поддельные документы?
— Это метафора! — я нервно рассмеялась, чувствуя себя актрисой погорелого театра. — СНИЛС — это... Синдром Неконтролируемого Избыточного Личного Стресса! Новый диагноз, очень модный.
Птицын открыл рот, чтобы возразить, но я ощутимо наступила ему на ногу острым каблуком.
— Артем, милый, иди, пожалуйста, в магазин! — взмолилась я. — Купи... ананасов! Нам нужно провести сеанс... психоанализа. С глазу на глаз.
— Каких ананасов? — совсем растерялся муж. — Ты же их терпеть не можешь.
— Теперь люблю! Это для диеты! Пятнадцать минут! Это вопрос жизни и смерти! Моей фигуры!
Артем посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Потом на доктора, который морщился от боли, потирая ногу.
— Ладно, — медленно, с расстановкой произнес он. — Я выйду. Но я телефон с собой не беру. Если этот «нутрициолог» тебя хоть пальцем тронет, я вернусь и поговорю с ним по-мужски.
Он взял ключи и вышел, громко, с вызовом хлопнув дверью. Я выдохнула, прислонившись к стене.
И тут же повернулась к Птицыну. Мое лицо, наверное, было страшным, потому что он вжался в шубу, висевшую на крючке.
— Вы кто? — шепотом спросил он, сползая по стене вниз. — Ведьма? Вам по документам должно быть семьдесят пять лет! Вы пьете кровь?
— Я пью кефир и занимаюсь йогой! — огрызнулась я, поправляя прическу.
Я потащила его на кухню, подальше от входной двери и любопытных соседей. Усадила на табурет, налила стакан воды.
— Слушай, парень, — сказала я жестко, нависая над ним. — Я просто скрываюсь. От мафии.
Птицын смотрел на меня с недоверием, протирая очки краем халата. Руки у него все еще дрожали.
— От какой мафии в 1985 году? — его голос звучал сипло. — От цеховиков? Вы украли партийное золото?
Я нервно ходила по кухне из угла в угол. Сырники на столе уже остыли, и вид еды вызывал тошноту.
— Если бы золото, — горько усмехнулась я. — От свекрови!
Птицын моргнул, не понимая.
— Простите?
— Ее звали Изольда Карловна, — выдохнула я это имя, как проклятие, которое преследовало меня полжизни. — Она работала главным инспектором в санэпидемстанции. Она проверяла пыль белой перчаткой не только на шкафах, но и у меня в душевой кабине.
Я остановилась перед доктором, сжав руки так, что ногти впились в ладони.
— Она считала, сколько котлет я съела за ужином, и записывала расходы в тетрадку. А муж... Геннадий. Он был маменькин сынок, безвольный и жадный. Я предпочла исчезнуть в Хопре, чем прожить с ними еще хоть один день! Я выбрала свободу, понимаете? Пусть и ценой своей биографии и прошлого.
Птицын вдруг замер. Его очки, которые он только что водрузил на нос, снова сползли. Рот приоткрылся в немом изумлении.
Он смотрел на меня уже не как на медицинский казус или преступницу. Он смотрел на меня так, словно увидел привидение из семейного альбома.
— Изольда Карловна... — медленно, по слогам произнес он. — Из Воронежа? С большой родинкой на подбородке?
Я поперхнулась воздухом и закашлялась.
— Да. С родинкой. И с голосом, от которого скисало молоко. Откуда вы...
Птицын медленно, как во сне, потянулся к внутреннему карману пиджака. Достал старую, потрепанную черно-белую фотографию. Протянул мне дрожащей рукой.
На фото была я. Сорок лет назад. Молодая, наивная, с дурацкой химической завивкой, модной в те годы. И рядом — Геннадий. С постным, унылым лицом и в галстуке, который душил его, как удавка материнской любви.
— Это моя сводная бабушка, — тихо сказал Птицын.
В кухне повисла тишина. Такая плотная и звенящая, что казалось, её можно резать ножом для сырников. Я села на соседний табурет, потому что ноги перестали меня держать.
— Серьезно? — я хлопала глазами, чувствуя себя героиней дешевого сериала. — Бабушка? Но... как? Геннадий же...
— У деда Гены был сын от первого брака, еще до вас, — пояснил Павел. — Мой отец. Вы его, наверное, не помните, он с матерью жил, но иногда приезжал.
Я попыталась вспомнить. Действительно, мелькал там какой-то мальчик, вечно с соплями, которого Изольда шпыняла еще сильнее, чем меня. Значит, род продолжился через него. Какая ирония.
— Дед Гена... — продолжил Павел, глядя на фото. — Он всю жизнь хранил этот снимок. Прятал его в томике медицинской энциклопедии. Он говорил мне маленькому: «Святая женщина была. Погибла героически. Спасая народное достояние».
— Достояние? — переспросила я.
— Ящик стеклотары. Он вам памятник поставил. Скорбящий ангел из белого мрамора.
Я почувствовала, как по щеке катится скупая, непрошеная слеза. Надо же. С ангелом. Расщедрился, бедолага. Мрамор тогда стоил бешеных денег. Видимо, совесть все-таки заела, или Изольда заставила, чтобы перед соседями выглядеть достойно.
— А Изольда? — спросила я с опаской, словно она могла сейчас выйти из кладовки.
— Прабабка до девяноста восьми лет прожила, — тяжело вздохнул Птицын. — Всех извела своим контролем. Мы сами мечтали сбежать из дома, лишь бы подальше от её нравоучений. Она до последнего дня проверяла, выключен ли свет в туалете и сколько воды мы тратим.
Он посмотрел на меня с каким-то новым, странным выражением. Смесь восхищения, зависти и сочувствия.
— Получается... вы моя бабушка? Технически?
Я нервно хихикнула, вытирая слезу.
— Типун тебе на язык, внучек. Мне сорок два. По легенде. И давай без этих родственных связей, я еще слишком молода, чтобы быть чьей-то бабушкой, пусть даже сводной.
Птицын снял очки и устало потер переносицу.
— Я думал, это ошибка в базе. Или крупное мошенничество. А это... семейная сага. Драма.
— Трагикомедия, — поправила я. — Чистой воды фарс.
В этот момент в замке заскрежетал ключ. Артем вернулся. Мы с Птицыным переглянулись.
В его глазах я увидела понимание. Он не был врагом. Он был таким же пострадавшим от клана Птицыных, выжившим под гнетом Изольды.
Артем вошел в кухню, держа в руках банку консервированных ананасов.
— Ну что? — он подозрительно оглядел нас, ища следы борьбы или сговора. — Сеанс окончен? Нутрициолог жив?
— Жив, — сказала я, вставая и расправляя плечи. — Мы... нашли общий язык. Выработали стратегию питания.
Птицын поспешно встал, одергивая мятый халат. Теперь он смотрел на меня не как врач на проблемного пациента, а как заговорщик на лидера сопротивления.
— Знаете, Яна... Эдуардовна, — он запнулся на отчестве, но быстро исправился. — Я вас не выдам. Врачебная тайна.
— Спасибо... Павел Игоревич, — я тепло улыбнулась ему.
Артем переводил взгляд с меня на доктора, чувствуя, что упускает суть происходящего.
— Так, я не понял. Что происходит? Почему вы так смотрите друг на друга? Какой СНИЛС? Какая мафия? Вы мне объясните толком?
Я подошла к мужу и взяла его за руку, чувствуя, как напряжены его мышцы.
— Темочка, доктор просто был шокирован... моими уникальными анализами.
— Чем именно? — напрягся Артем.
— Моим биологическим возрастом, — быстро нашелся Птицын. Он оказался сообразительным парнем, этот мой новообретенный внук. — Понимаете, у вашей жены метаболизм двадцатилетней девушки. Это феномен. Научная загадка века. Я пришел убедиться лично, что не перепутал пробирки.
Артем расплылся в улыбке. Гордой, собственнической, немного наивной.
— Ну, я же говорил! Она у меня особенная. Ведьма, в хорошем смысле.
Птицын кивнул, собирая свою папку и пряча фотографию.
— Именно. Ведьма. Редчайший случай в практике.
Он направился к двери, но у порога остановился и обернулся ко мне.
— Яна Сергеевна, — он специально назвал меня новым именем, признавая мой выбор. — Можно вас на секунду? Последние рекомендации по диете.
Я подошла к нему.
— Хочешь сырник с собой? — прошептала я. — Фамильный рецепт.
— Хочу, — так же тихо ответил он. — Но с одним условием.
— Каким? Денег не дам, у меня ипотека, сам понимаешь.
— Не деньги. Рецепт.
— Сырников?
— Нет. Вашего... спокойствия. Маски для лица. Или что вы там делаете... Моя жена, Леночка, она меня пилит каждый день, что стареет. Морщинки считает. Прямо как прабабка Изольда начинала. Я боюсь, скоро тоже начнет пыль белой перчаткой проверять.
Я усмехнулась. Положила руку ему на плечо. Ткань халата была жесткой, казенной, но под ней билось сердце живого человека.
— Записывай, внучек. Это не крем.
— А что?
— Сметана, огурец и... полная свобода от токсичных родственников. Работает лучше любой пластики. Если Леночка начнет превращаться в Изольду — беги. Не жди тридцать лет. И не обязательно тонуть в реке, сейчас другое время.
Глаза Птицына заблестели за толстыми линзами очков.
— Я понял. Спасибо... Яна Сергеевна.
— Брысь! — шикнула я по-доброму. — Иди работай, гений медицины. И помни: я посмертно здорова.
Он ушел, прижимая к груди папку с моей тайной. Я знала, что он будет молчать как рыба. Мы теперь повязаны одной кровью и одной общей семейной травмой.
Я вернулась на кухню. Артем уже открывал банку с ананасами, хотя явно не хотел их есть.
— А чего вы там шептались у двери? — спросил он, не оборачиваясь, но я чувствовала напряжение в его спине. — И почему он на тебя так смотрел? Как на икону в храме?
Я подошла сзади, обняла его, прижалась щекой к его широкой спине. От него пахло домом, теплом и безопасностью. Никакой сырости, никакой затхлости архивов.
— Это профессиональные секреты, милый, — улыбнулась я. — Доктор сказал, что у меня организм, как у девочки. Так что ешь ананасы и не задавай лишних вопросов.
Артем повернулся в моих объятиях, посмотрел мне в глаза очень серьезно.
— Яна, я, может, и младше тебя. И иногда веду себя как пацан. Но я не слепой.
Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар.
— О чем ты?
— Ты иногда напеваешь песни, которые никто из моих ровесников не знает. Ты знаешь цены на колбасу в восемьдесят втором году. Ты боишься открытых водоемов.
У меня перехватило дыхание. Он знал. Или догадывался. Все это время.
— И... что? — прошептала я, готовая к приговору.
Он пожал плечами, просто и буднично. Взял кусочек ананаса, отправил в рот.
— И ничего. Мне плевать, в каком году ты там родилась. Или «умерла» при Горбачеве. Или при царе Горохе. Главное, что сейчас ты живая. И ты здесь, со мной.
Он прожевал и блаженно зажмурился.
— А паспорт... да фиг с ним, с паспортом. Бюрократия. Хочешь, на Бали уедем? Я давно хотел серфинг попробовать, пока суставы гнутся.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри развязывается тот самый тугой узел, который я носила сорок лет. Страх отступил, растворился в аромате ванили.
— Хочу, — сказала я твердо. — Только чур, ящик стеклотары спасать не буду. И тонуть не буду.
— Договорились. Спасать будем только друг друга. И нервную систему.
Я достала из кармана скомканный лист с печатью морга. Разгладила его на столе. Посмотрела на дату: 1985 год. Прошлое, которое наконец-то стало просто бумагой.
Потом взяла спички с полки. Огонек весело, жадно лизнул пожелтевший край.
Пепел падал в пустую тарелку, смешиваясь с крошками от сырников. Черные хлопья кружились в воздухе, словно черный снег.
Жизнь только начинается, даже если официально ты давно числишься в списках ушедших. Главное — не быть призраком при жизни, остальное — детали биографии.
— Слушай, — сказал Артем, глядя на догорающую справку и ничему не удивляясь. — А рецепт маски он реально записал?
— Записал.
— Надо будет самому попробовать на досуге. А то вдруг я стареть начну быстрее тебя, неудобно получится перед людьми. Будут думать, что я твой дедушка.
Мы рассмеялись, легко и свободно. Дым от сгоревшей справки поднимался к потолку, унося с собой запах старой пыли, страха и холодной воды реки Хопёр, оставляя нам только надежду на будущее.
Спустя месяц в кабинете доктора Птицына появился новый предмет интерьера — маленькая мраморная фигурка ангела, которую он использовал как пресс-папье. А на карте пациентки Морозовой появилась новая, жирная печать: «Здорова. Годна к счастливой жизни». И маленькая приписка карандашом на полях: «Спасибо, бабуля».
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.