— Лишний рот. Вот так он сказал. В пятьдесят два года-то, а? Представляешь?
Игорь стоял в проеме, перегородив собой весь мир. Мой мир. В руках — мои сумки. Не чемоданы даже, а баулы какие-то синие, набитые в дикой спешке. Краешек моего розового халата, того самого, в котором я ему завтраки варила двенадцать лет, застрял в молнии. Смешно так торчал, нелепо, как язык высунутый. А муж молчал. Просто выставлял их на лестничную клетку. Одну за другой. Тяжело так, со звуком... шмяк. Будто не вещи это мои, а кости. Моя жизнь, сломанная пополам.
— Твои вещи здесь, — голос ровный, как у покойника. — Тебе тут больше не место. Дом мой. И решать, кто тут будет жить, буду я.
Понимаешь? Двенадцать лет стройки, мои декретные, мои нервы, мои вложенные до копейки деньги... и вдруг — «лишний рот». И как теперь дышать? Когда в кармане только ключ от квартиры покойной матери и старый аметистовый перстень на дрожащем пальце?
Первая неделя прошла как в густом, липком тумане. Знаешь, какой запах у безысходности? Это смесь пыли, старых газет и дешевого освежителя «Океан» в маминой хрущевке. Я сидела на кухне, смотрела в запотевшее окно на электрички и не понимала: кто я вообще такая? Куда делась та уверенная женщина, что руководила отделом, пока не ушла «помогать мужу с бизнесом»?
К исходу первого месяца я перестала выть в подушку. Просто в один день встала, надела старое колючее пальто и пошла. Нет, не к нему умолять. Пошла к Паше. Это адвокат наш бывший, которому Игорь когда-то помог «отмазаться» от проверки, а я тогда все документы правила. Паша посмотрел на меня, на мой тусклый аметист, на трясущиеся руки. И молча пододвинул папку.
— Марина, — сказал он, — ты же сама всё подписывала. Ты же знала, что он крысит у государства? Что дом на маму его оформлен, а фирма — на офшор?
Я знала. Но верила. Дура? Конечно, дура. Честное слово, верила, что мы — одно целое.
К третьему месяцу я уже почти не спала. Работала на трех работах сразу. Консультировала, считала чужие налоги, выбивала долги для мелких контор. Мой взгляд стал... ну, как у овчарки, которую долго били, а потом она сорвалась с цепи. Я копила. Не только деньги — факты. Каждый кирпич в том «его» доме был задокументирован в моем старом блокноте, который он в спешке не выкинул. Зря он так. Ох, как зря...
Я пришла к нему в ноябре. Без звонка. Грязь на ботинках, холодный металл ключа в кулаке — я ведь замок не меняла, а он, самоуверенный индюк, поленился. Думал, я забилась в щель и сдохла там от жалости к себе.
Игорь сидел в нашей гостиной с какой-то девицей. Молоденькая совсем, лет двадцати пяти, и — боже мой — в моем шелковом халате! У меня внутри всё просто выгорело в секунду. Пепел один остался. Холодный.
— Вон, — сказала я. Тихо так, но стены будто вздрогнули.
Игорь вскочил, опрокинув бокал. Лицо сначала покраснело, а потом... о, это было высшее наслаждение. Я выложила на стол постановление о наложении ареста на счета и копию моего заявления в налоговую полицию. С синей печатью. Настоящей.
— Ты что творишь, идиотка? — закричал он, но голос сорвался на писк. — Это мой дом! Моя жизнь!
— Был твой, Игорек. А теперь он — часть конкурсной массы. Помнишь майские контракты? Те, что ты через «прокладки» гнал, пока я тебе пятки массировала?
Его лицо побелело. Прямо-таки до синевы, как мел. Руки задрожали, он схватился за край стола, и я услышала, как скрипят его зубы. Громко так, противно. Та девица испарилась за три секунды, даже тапочки мои оставить забыла, босиком в ночь ускакала. А он стоял. Смотрел на меня. И я увидела в его глазах страх. Обычный, мелкий страх никчемного мужичонки перед той, кого он еще вчера называл «лишним ртом». У него даже челюсть отвисла, честное слово.
Справедливость — она, знаешь, на вкус как горькое лекарство. Помогает, но рот сводит. Дом в итоге ушел с молотка за долги. Его долги. Но свою долю, ту самую, законную, я выгрызла. Через суды, через унижения, через бесконечные ночные заседания над цифрами. Я не оставила ему ничего. Вообще.
Игорь теперь живет в той самой комнате с запахом «Океана», которую я снимала в первый месяц после изгнания. Ирония судьбы, да? Работает охранником на складе стройматериалов. Вчера встретила его случайно у метро. Постарел, осунулся весь, куртка какая-то засаленная... Глаза в пол прячет, лишь бы со мной взглядом не встретиться.
А я? Я открыла свое небольшое агентство по финансовому аудиту. У меня теперь всё четко. Каждая цифра, каждая копейка под личным присмотром. Никаких «общих» счетов и никакого слепого доверия. Теперь я решаю. Только я. И перстень мой аметистовый на солнце теперь горит как бешеный.
Иногда по вечерам я сижу в своей новой квартире — небольшой, но абсолютно моей — и вспоминаю тот скрип сумок по бетону.
Кто-то скажет: «Марина, ну зачем так жестоко? Столько лет вместе...» Знаешь, когда меня вышвыривали на мороз с баулами, он о наших годах не вспоминал. Он видел во мне обузу. Лишнюю деталь в своей новой, красивой жизни.
Я не просто выиграла эту войну. Я стала единственной хозяйкой своей судьбы.
Теперь, когда я вхожу в офис, сотрудники замолкают. Не от страха — от уважения. Они знают историю женщины, которая в пятьдесят два года не просто не сломалась, а построила империю на обломках собственного предательства.
А Игорь... пусть живет. Говорят, на складах сейчас вахтами работают, платят терпимо. Может, на новый халат своей следующей пассии и накопит к пенсии. Хотя вряд ли — такие, как он, не меняются.
А как бы поступили вы? Утерлись бы и пошли доживать свой век тихоней, или сожгли бы всё дотла, чтобы на пепелище возвести свой собственный замок? Я свой выбор сделала. И ни одной секунды, слышишь, ни единой секунды об этом не пожалела. Справедливость — она ведь такая. Приходит поздно, зато бьет наотмашь.
Вопрос. Да. Ну. Именно вопрос. Каково это — в пятьдесят два года услышать, что ты «лишний рот» в доме, который когда-то помогала строить? Я вот не знала. Да вот. До вчерашнего дня. Вот только. Игорь, мой муж, стоит в дверях. Ведь. Лицо каменное. В руках — мои сумки.
Нет, не аккуратно сложенные, как будто я в отпуск еду. Как попало, набитые. Торчат колготки, краешек халата выглядывает… Мерзость.
Он молчит. Просто смотрит. И выставляет их на лестничную клетку. Одну за другой. Тяжело так, с каким-то скрипом даже. Скрип – ну это, наверное, я. Моя жизнь. Сломанная пополам. И он – сломал. Легко отломил.
"Твои вещи здесь. Тебе здесь больше не место," - говорит он наконец. Голос ровный. Спокойный. Словно о погоде сообщает. А потом, как контрольный выстрел: "Дом - мой. И решать буду я. Здесь буду я."
Внутри – пустота. Холодная, звенящая пустота. Как в колодце. Глубоком-глубоком. И эхо – «лишний рот….». Кажется, стены подъезда давят. Ползут навстречу. Сейчас раздавят.
Запах дешевого освежителя «Океан» бьет в нос. Тошнотворный. Как будто меня окунули в эту синюю жижу. Руки дрожат. Пытаюсь их спрятать. В карманы старого пальто. Колючая шерсть царапает кожу. Как насмешка.
Слезы? Нет. Не будет слез. Не сейчас. Сейчас – только ледяной ужас. И понимание… меня выкинули. Как старую игрушку. Не нужную. Забытую. Предали. Самое страшное слово. Предали. А стоило ли оно того? До сих пор не знаю.
И тут – щелчок. В голове. Сердце – как будто кто-то сжал в кулаке. Больно. До рези. Но сквозь боль пробивается что-то другое. Злость? Да. Злость. Животная, первобытная злость. Она поднимается откуда-то изнутри. Из самого нутра. И заполняет меня всю. До краев.
Больше не страшно. Больше не пусто. Только злость. И решение. Я докажу. Я ему докажу. Что я – не «лишний рот». Что я – что-то стою. Что я еще повоюю. И еще увидит… как он ошибся. И пожалеет. О каждом слове. О каждом взгляде.
Я? Я решаю начать сначала. Здесь. Сейчас. На этой грязной лестничной клетке. С этими убогими сумками. Но – с поднятой головой.
И тут он – швыряет мне вслед фразу. Последнюю. Контрольную. "Ты здесь никто, и звать тебя нахлебница". Слова жалили, как осы, честное слово.
А потом… тишина. Только скрип его ботинок по паркету. И щелчок замка. Всё. Конец? Или… только начало?
Я нащупываю в кармане старый бумажник. Потертый такой, помнит лучшие времена. Открываю. И там… одна-единственная карточка. Сбер. Моя девичья фамилия. И… что-то еще. Что-то, что я совсем забыла. И тут я всё поняла...
Большая часть жизни прошла в погоне за "больше". Я хотела большего, но при этом ощущала пустоту, злость и только сейчас пришло решение. Я понимала, что еще поборюсь, и он увидит, как ошибся. Он пожалеет о каждом слове, о каждом взгляде.
Сейчас я здесь, на этой грязной лестничной клетке, среди убогой обстановки. Я помню запах кофе, который варила по утрам, пыль на книгах, которые так и не успела прочесть, тишину, в которой слышно, как тикают часы. И вот она, моя свекровь, с тяжелым серебряным перстнем и выцветающим аметистом, стучит по столу. "Ты слишком простая, чтобы открыть бизнес", – сказала она мне. Сказала так, будто это приговор. Будто я, которая столько лет была "серым кардиналом" приемной, которая знала все ходы и выходы, которая умела решать вопросы одним звонком, – вдруг стала никем.
Но ее пальцы, тонкие, длинные, с идеально ухоженными ногтями, отбивали ритм на столе. Тик-так, тик-так, будто отсчитывали время моей никчемности. А я сидела напротив, чувствуя, как холодеют руки. Нет, не от страха. От обиды. И от какой-то другой, глубокой, затаившейся боли.
Пятнадцать лет. Я ведь обещала себе никогда не пользоваться прошлым, не стучать в эти двери, не просить. Но сейчас… сейчас она бросила мне вызов. И во мне что-то щелкнуло. Что-то, что не щелкало годами. Я нащупала в кармане старый бумажник, потертый, помнящий лучшие времена. Открыла. Одна-единственная карточка. Сбер. Моя девичья фамилия. И что-то еще, что я совсем забыла. На обороте – выцветшая надпись: "Виктор Степанович. Услуга 2009 года".
– Леночка? Ты жива?
Холодный вокзальный зал. Сквозняк гуляет по ногам, заставляя поеживаться. Колючая шерсть старого пальто уже не греет. В кармане – последний пятак на телефон. Пытаюсь дозвониться, тщетно. Секретарь первая – милый голосок, но непреклонна. Секретарь вторая – уже с металлическими нотками. Секретарь третья… Боже, там, наверное, целая армия стоит на страже его кабинета.
Запах дешевого освежителя воздуха "Океан" бьет в нос. Фу. А я? Побитая собака. Я стою здесь, как… как. В этом старье. С чемоданом. Неужели, это я? Лена… которая решала вопросы одним звонком? Которой двери открывались сами? Которая… да что там говорить.
Стыдно. Липкий, гадкий стыд ползет по коже. Скрипнула дверь. Обернулась. Мужчина какой-то. Взгляд скользнул мимо. Никто. Никому не нужна. Длинные гудки в трубке. Пустота. Тишина.
И тут… вдруг!
– «Соединяю».
Сердце екнуло. Замерло.
– Алло? Леночка? Это… ты?
Голос… тот самый. Как будто и не было этих… пятнадцати лет. Как будто и не было ничего.
Тяжелый серебряный перстень. Мой. Когда-то подарил.
– Виктор… Степанович? Это я.
– Леночка? Ты жива? Где ты? Что с тобой случилось?
И тут… я решаю. Не просить. Нет. Унижаться больше не буду. И то стыд – это не про меня.
– Виктор… я не за себя. У меня… племянник. Очень талантливый мальчик. Юрист. Карьеру хочет.
Слышу, как он вздыхает. Тяжело так. Как будто груз какой-то с плеч свалился.
– Леночка… ты же знаешь, я…
– Знаю, – перебиваю. – Поэтому и звоню. Помоги мальчику. Он перспективный.
И тут… в трубке тишина. Только какое-то потрескивание. Подожди. И потом…
– Лена…. – Шепот такой… заговорщицкий. – Я тебе перезвоню. Через час. Жди.
И бросил трубку. Вот так. Просто бросил. Сижу. Жду. Ну и в холодном вокзальном зале. И думаю… А что, если он узнал? Узнал мой голос? И что тогда? Неизвестность. Запотевшее окно пригородной электрички… темнота, вот что за ним. А в голове – одна мысль. Что он скажет? И как это отразится… на карьере племянника? Хотя… вру. Вру себе. Главное – что скажет ОН.
В кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. И тут… я все поняла…
– Лен?
Я вздрогнула. Тяжелый серебряный перстень, с выцветающим аметистом, стукнул по столу. Мой. Когда-то подарил Виктор Степанович, но вот…
– Виктор…?
– Это я. Вот только…
Молчание. Долгое. А потом…
– Леночка? Ты жива? Где ты? Что с тобой случилось?
И тут… я решаю. Не просить. Нет. Унижаться больше не буду. Же… и то… стыд – это не про меня.
– Виктор… я не за себя. У меня… племянник. Очень талантливый мальчик. Юрист. Карьеру хочет.
Слышу, как он вздыхает. Тяжело так. Но вот… как будто груз какой-то с плеч свалился. Да что…
– Леночка… ты же знаешь, я…
– Знаю, – перебиваю. – Поэтому и звоню. Помоги мальчику. Он перспективный.
И тут… вот в трубке тишина. Только… Лена… Да что ж такое… И потом…
– Шепот… — вот что я хочу сказать... такой… заговорщицкий. – Я тебе перезвоню. Ну… через час. Жди.
И бросил трубку. Вот так. Просто бросил. Ну… сижу. Жду. В, одним словом, холодном вокзальном зале. И думаю… А что, если он узнал? Узнал мой голос? И что тогда? Дело… Неизвестность. Запотевшее окно пригородной электрички… не знаю почему, но… темнота, вот что за ним – вот в чём. А в голове – одна мысль. Что он скажет? Племянника… И как это отразится… на карьере? Хотя… вру. Вру себе. Главное – ОН. И то…
В кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. Страх, ну и… И тут… я все поняла…
Как сейчас помню этот липкий. Ну и… этот запах дешевого освежителя «Океан» в зале ожидания. Этот чемодан, -то И этот грязный развод на старом… Будто вся моя жизнь –. Побитый, старый, ненужный.
Звонок. Длинные, пустые гудки. Сердце колотится. Он узнал? Точно узнал. Что-то… страшное, -то И сейчас скажет?
– Алло?
– Лена?
Голос. Не его. Другой. Молодой. Наглый.
– Кто это?
– Это от Виктора Степановича.
Пауза. Он просил передать… И тут. Долгая, вот только мучительная пауза. Но вот…
– …что мальчику вашему он поможет. Ну и… Но с одним условием. Вот…
– Каким?
– Вы должны будете сделать то, что он скажет. Без вопросов. Ну да… Без возражений. Иначе…
– Иначе что? Понимаете, – Иначе… Карьеры у него. Же…
Я молчу. Не знаю, что сказать. Слова жалили, как осы, честное слово.
– Вы согласны?
– А что я должна сделать?
– Узнаете позже, – это вы. Ждите звонка. И сбросил трубку.
Сижу. Смотрю на этот запотевший вокзальный витраж. Колючая шерсть старого пальто царапает шею. Холодно. Очень холодно. Не от погоды. От страха. Как сейчас помню этот липкий страх, сковавший все тело. Не тот, что от боли. Этот — от осознания. Осознания, что я сама себя загнала в угол.
А стоило ли оно того? До сих пор не знаю. Но тогда… тогда я была готова на все. Ради мести.
Сердце колотится. Он узнал? Точно узнал. Что-то… страшное. Сейчас скажет? И тут… снова звонок. Опять незнакомый номер.
– Слушаю?– Лена, это Игорь.Игорь? Мой… бывший? Что ему нужно?– Игорь? Что ты…
– Лена, помоги! У меня… у меня! – В голосе – слезы. Настоящие, мужские слезы. Не знаю почему, но… И вот тогда я понимаю… я перегнула палку. Слишком сильно.
Этот взгляд. Тяжелый серебряный перстень с выцветающим аметистом на его руке. Грязные чемоданы. Все это теперь – моя вина. Его страх. Его унижение. Это было не то, чего я хотела. Не совсем.
Я помню, как он пытался говорить по паркету, но… Как срывался. А я… Слушала. И да, внутри что-то… ломалось. Не жалость. Нет. Что-то другое. Осознание.
– Мне… мне нужны деньги. Много. – Голос дрожал.– Ты же знаешь, что я не могу. – Мои слова были холодны, как тот металл дверного ключа, который я сжимала в кармане.– Лена, прошу… Ты же… ты же. Ты же…
Он не договорил. И не надо было. Я знала, что он имел в виду. Знала, что он хотел сказать. И от этого стало еще хуже. Еще противнее.
– Я не могу, Игорь. – Сказала твердо. – И не буду.– Но…– Нет. – Я оборвала его. – Все.
И снова тишина. Пустая, оглушающая. Только тиканье часов где-то далеко. И запах дешевого «Океан», который, казалось, пропитал все вокруг. И аромат дорогого табака и старой кожи, который я так хорошо помнила. Его запах.
И тут. Снова звонок. Незнакомый номер.– Алло?– Лена, – Голос. Его. Виктора Степановича. – Вы молодец. Я знал, что вы справитесь.
– Пауза. Он просил передать… И тут. Долгая, мучительная пауза.– …что мальчику вашему он поможет. Но с одним условием.– Каким?– Вы должны будете сделать то, что он скажет. Без вопросов. Без возражений. Иначе…– Иначе что?– Иначе, – одним словом… мальчик ваш… не будет. Карьеры у него.
Я молчу. Не знаю, что сказать. Слова жалили, как осы, честное слово.– Вы согласны?– А что я должна сделать?– Узнаете позже. Ждите звонка.
И сбросил трубку. Сижу. Смотрю на этот запотевший витраж. Колючая шерсть старого пальто царапает шею. Холодно. Очень холодно. Не от погоды. От страха.
– Голос. Не его. Другой. Молодой. Наглый.– Кто это?– Это Виктор Степановича.
– Молчать. Это все, что я умела. Двадцать лет.
– Что вам нужно? – Спросила прямо.– Сделать то, что я скажу, – был спокоен его голос. И это пугало больше всего. – Это только начало.
И тут… он сказал. Фраза, которая заставила меня похолодеть. Фраза, которая изменила все.
– А теперь, – произнес он неторопливо, – я хочу, чтобы вы… возглавили департамент.
Возглавила что? Департамент чего? Я, Лена Морозова, мать-одиночка, с выцветшими джинсами и тремя копейками на счету? Возглавила?
– Вы шутите? – выдавила я.
Тишина. Только тихий шорох, как будто он передвинул бумаги. За окном, или, может, это ветер? Не знаю. Но шорох этот – он врезался в память. Как сейчас помню этот липкий страх… Липкий, как пот на спине в жару.
– Я никогда не шучу, когда дело касается важных вещей, – ответил он. – У вас есть талант. Я видел это. И я хочу, чтобы этот талант работал на… государство.
На… государство? Да какое мне дело до этого государства? Мое государство – это моя дочь. И все. Больше ничего.
– Зачем вам это? – спросила я. – Зачем вам я?– Вы сильная. А мне нужны люди, которые умеют. Любой ценой.
Любой ценой… Слова жалили, как осы, честное слово. В голове всплыли лица тех, кого я придавила. Тех, кого сломала. Ради чего? Ради справедливости? Или ради мести?
– И взамен, – Он сделал паузу. – Квартиру в центре. Зарплату, о которой вы даже не мечтали. Власть. Влияние. Все это может быть вашим.
Квартира… Боже мой, квартира в центре… Это значило, что Анька смогла бы ходить в нормальную школу. Что нам не пришлось бы ютиться на окраине. Что я смогла бы… Но какой ценой?
– И что я должна делать? – спросила я.– Делать. И не задавать вопросов.
Тишина. Только мое тяжелое дыхание в трубке. И его… выжидание. Как хищник перед прыжком.
– Я подумаю, – сказала я. – Завтра.
Он отключился. Я сидела. Смотрела на тяжелый серебряный перстень с выцветающим аметистом на своей руке. Бабушкино наследство. Она бы меня не одобрила. Никогда.
Под окном залаяла собака. Звонко, надрывно. Как будто чувствовала мои метания. Квартира… Власть… Или… остаться честной с собой?
Я встала. Подошла к окну. Запотевшее стекло. Грязные разводы. Как и моя душа, наверное. И тут я поняла. Я стала такой же, как они. Как те, кто ломает. Монстром. Я не могла этого допустить.
Утром я позвонила ему.– Я отказываюсь, – сказала я. – Мне ведь ничего не нужно.
В трубке повисла тишина. Долгая, давящая.– Вы пожалеете, Лена, – произнес он, наконец. – Очень пожалеете.– Может быть, – Я выдохнула. – Но это будет моя жизнь. И я не хочу, чтобы она была такой.
Я бросила трубку. Собрала вещи в старый чемодан. И уехала. Уехала туда, где нет власти и влияния. В маленький город, где пахнет свежей выпечкой и скошенной травой.
Стала ли я счастливее? До сих пор не знаю. Но одно я знаю точно: месть – это блюдо, которое отравляет того, кто его подает. И я не хотела быть отравленной.
Но он… Виктор Степанович… не отстанет.
Каждой клеткой — вот что я хочу сказать. Я чувствовала это и знала, что рано или поздно это произойдет.
"Вы — ничто. Пыль на моих сапогах". Так мне в лицо говорила свекровь двенадцать лет подряд. Прямо при гостях, пока я разносила чай, пряча красные от моющего средства руки. Она была королевой, а я — случайным недоразумением в жизни её "золотого" сына.
А теперь я стою в кабинете, где один только стол стоит как моя прошлая жизнь за десять лет. И человек напротив, от которого зависит судьба половины городских застроек, смотрит на меня. Не с презрением, нет. С ожиданием. Он ждет, когда я скажу "да".
У меня в кармане — дыра в старом пальто, а в голове — гул, как от высоковольтных проводов. Я, Лена Морозова, мать-одиночка с тремя копейками на счету, должна возглавить целый департамент? Это не шутка? Могу ли я вообще дышать этим воздухом?
Первый месяц после того, как муж ушел к своей "молодой и перспективной", я просто выла. В голос. На кухне, в три часа ночи, чтобы дочка не слышала. Запах дешевого освежителя «Океан» в съемной хрущевке, кажется, въелся в самую кожу. Грязные разводы на старом чемодане — вот и всё моё наследство.
К третьему месяцу я поняла: либо я сдохну под этим забором, либо начну грызть бетон. Я устроилась на самую низшую должность, лишь бы зацепиться. Помню запотевшее окно пригородной электрички в шесть утра... Холод пробирал до костей.
Я училась ходить так, будто за моей спиной — армия. Хотя там была только пустота и страх. Руки тряслись. Постоянно. Молчала. Не могла позволить себе говорить, боялась, что голос выдаст мою нищету. Недели сливались в одну серую полосу, пока я не поняла: правила пишут те, кто не боится испачкать руки. И я начала их пачкать.
И вот — этот день. Тот самый кабинет. Скрип тяжелых ботинок по паркету — этот звук я теперь узнаю из тысячи. Он, мой будущий шеф, неторопливо передвинул бумаги. Шорох… тихий такой, как будто ветер за окном. Но этот звук врезался в память навсегда. Как сейчас помню этот липкий страх… Липкий, как пот на спине в жару.
— Я никогда не шучу, когда дело касается важных вещей, — произнес он, глядя мне прямо в зрачки. — У вас есть талант. Вы умеете добиваться своего. Любой ценой.
Его лицо было непроницаемым, но я видела — он поражен тем, как быстро я "зачистила" конкурентов в отделе. У него даже руки чуть дрогнули, когда он протягивал мне контракт. Он видел во мне хищника.
Слова жалили, как осы, честное слово. В голове всплыли лица тех, кого я… придавила. Тех, кого сломала по пути сюда. Ради справедливости? Или чтобы дочка больше не ела пустые макароны?
— Вы получите всё, — продолжал он. — Квартиру в центре. Зарплату, о которой даже не мечтали. Власть.
Моя грудь сжалась, как кулак. Я видела его отражение в полированном столе — он боялся и восхищался одновременно.
Я вышла из того здания, и мир стал другим. Холодный металл дверного ключа в кармане больше не казался чужим. Прошло полгода. Вчера я проезжала мимо старого дома свекрови на своей новой машине.
Я видела её в окно — она как-то сжалась, пожелтела, как старая газета. А мой бывший? Он звонил на прошлой неделе. Длинные, пустые гудки в трубке, а потом его заискивающий голос: "Леночка, может, встретимся? Тут такое дело... работа нужна".
Я ответила твердо, без тени сомнения: "Пришлите резюме. Мой секретарь рассмотрит его в общем порядке". И повесила трубку. Теперь она молчит. Теперь молчат они все. Моя новая позиция не терпит жалости. Я заняла место, которое принадлежало мне по праву силы, а не по праву рождения. Колючая шерсть старого пальто осталась в прошлом, теперь на мне шелк и сталь.
Прошло восемь месяцев. Мой департамент теперь контролирует все ключевые потоки. Я смотрю на свой тяжелый серебряный перстень с аметистом — он немного выцвел, но он напоминает мне, какой ценой досталась эта победа. Вчера я подписала приказ о назначении бывшего мужа на должность... младшего помощника курьера. На моих условиях. Пусть посмотрит на жизнь снизу вверх, как я смотрела на него двенадцать лет.
Я не просто выжила. Я переписала саму историю своей семьи. Я смотрю в зеркало и вижу женщину, которая больше не боится шорохов за дверью. Я сама стала этим шорохом для своих врагов. Я ПОБЕДИЛА. ПОЛНОСТЬЮ. ТЕПЕРЬ Я ИХ КОРОЛЕВА, И ОНИ ЭТО ЗНАЮТ.
А вы? Смогли бы вы предать себя прежнюю, чтобы стать той, кто решает судьбы? Сделали бы вы этот шаг в пустоту, зная, что назад дороги нет? Справедливость — это не то, что дают. Это то, что берут силой. Я взяла. И ни о чем не жалею. ФАКТ.
