Давеча, возвращаясь из предбанного состояния в состояние просто банное, я совершил, как мне кажется, одно великое открытие. Оно лежало не где-нибудь, а на дне моей старой эмалированной ванны, куда я, как заправский батискаф, погружаюсь ежевечерне с научно-гидротермальными целями. Открытие это простое, как пар от борща, и глубокое, как та же купель после третьего захода: главное достояние быта — не сверкающий фасад, а незыблемый, простёртый в вечность уют. И в этом странном соревновании я, кажется, вырываюсь в безоговорочные лидеры.
Возьмём, к примеру, центральный нерв домашней вселенной — вопрос тепла. У меня в квартире, как в тропиках, только без этих надоедливых попугаев. Термометр зашкаливает за двадцать, и моя главная проблема пятничного вечера — решить, какую створку форточки приоткрыть для создания идеальной тяги, чтобы чайник закипал в такт мурлыканью кота. Я раздеваюсь до майки не от бедности, а от избытка. Это жест триумфа. Ритуальное сбрасывание оков внешнего мира, который где-то там, за стеной, может и промёрз, а у меня — вечное лето. Потом следует двухчасовая церемония погружения в горячую воду. Не для гигиены, боже упаси! Гигиена — это побочный, почти досадный эффект. Главное — это состояние невесомости, когда мысли, наконец, отлипают от черепа и плавают по поверхности, как пена от соснового масла. А мой собирательный приятель из Манчестера, плод моей фантазии, склеенный из обрывков новостей и пары туманных воспоминаний, бедолага, в это время, в трёх свитерах и тщательно отобранных по теплоёмкости носках, крадётся к своей кровати, где его ждёт верная, но коварная грелка. И вся его вечерняя драматургия строится на сложных расчётах: сколько граммов кипятка налить, чтобы уснуть до того, как эта капризная резиновая дама остынет, предав его ледяным простыням.
А электричество! Мои лампочки горят с наглым, расточительным постоянством, будто иллюминируя не квартиру, а моё личное благополучие. Я не вздрагиваю при виде счётчика, как мой карикатурный немец, выдуманный, конечно, из десятка прочитанных статей и одного педантичного знакомого, у которого эта железная коробочка с циферблатом вызывает священный трепет, сравнимый разве что с видом чертежа с идеальной герметизацией. Он, бедняга, ходит по дому и, как тень Командора, гасит свет за женой и детьми, бормоча что-то о киловаттах и «фантомном потреблении». Его вечерний ритуал — не погружение в ванну, а погружение в папку с квитанциями, где каждая цифра сверена и прокомментирована. А я? Я лежу в своей горячей воде и думаю о том, какую ветчину положить на хлеб. Приоритеты, как говорится.
И вот, вылезая из своего персонального Мёртвого моря, я пью за здоровье того англичанина. Искренне. Чтобы он там, на своём туманном Альбионе, хоть ночью не чихал. Пью и за немца, чтобы его детям завтра было безопасно возвращаться из школы через район, где культурный ландшафт достиг такой концентрации, что проще выработать универсальную бдительную походку, чем надеяться на силу параграфа. Сижу я на кухне. Температура за двадцать, форточка приоткрыта, создавая тот самый «сквознячок благости». Передо мной — чай, с любовью заваренный в потрёпанном фарфоровом чайнике, и стопка, в которой отражается мягкий свет той самой беззаботной лампочки.
И тут возникает мысль, достойная второй стопки. Но жизнь, как известно, не ограничивается квадратными метрами. Рано или поздно даже самый уютный барсук вылезает из своей тёплой норы в большой мир. И вот это тепло, впитанное кожей и костями за вечер, накапливается внутри неким неприкосновенным запасом. Оно даёт странную уверенность — не в том, что мир за порогом добр и пушист, а в том, что ты сам являешься единственным и надёжным источником своего тепла и порядка. И что границу этого порядка ты будешь охранять уже автоматически, по праву хозяина. И здесь, к моему скромному удивлению, мои преимущества не только не уменьшаются, но и приобретают новое, брутальное измерение.
Возьмём ту же вечернюю прогулку. Мой фантомный немецкий друг, выходя после работы в предрождественские сумерки (а выходит он рано, ибо свет экономить), испытывает целую гамму чувств. Он сжимает в кармане ключи, между которыми просунут один палец — жалкое, но рекомендованное полицией подобие кастета. Он думает о статистике, о корректности своей реакции. Его путь домой — это квест на скрытность и незаметность.
Что же я? Выхожу я, конечно, не для прогулки — зачем, если дома и так хорошо? А, скажем, за хлебом к уже упомянутой ветчине. И то самое накопленное тепло, ванное, домашнее, теперь не просто разливается по жилам, а сгущается где-то в глубине, становясь тихим, уверенным жаром. На моей улице динамика иная. Если на пути возникает некий субъект с недружелюбными намерениями, наша коммуникация строится на простом, как угол пятиэтажки, универсальном языке. Языке, где есть чёткие понятия: «пошёл вон», «отстань» и кульминационное «ну что, поговорить хочешь?». И за этим вопросом стоит физически ощутимая готовность эти границы очертить. Самой прямой линией.
И вот тут кроется великий парадокс. Они, мои европейские карикатуры, платят огромные налоги на полицию, соцработников, интеграционные курсы, живут в правовых государствах с тысячами параграфов — и при этом боятся. Боятся, что их назовут последним словом, если они попробуют дать отпор не по инструкции. А у нас — да, может, и полиция не такая уж мгновенная. Но у нас есть народный консенсус, не прописанный ни в одном законе: если на твою территорию (а тротуар перед подъездом — это уже почти что территория) пришёл хулиган, то твоя обязанность — сделать так, чтобы ему здесь не понравилось. Мы защищены древним, как мамонт, пониманием справедливости: задирающемуся — по лицу. Это живёт в крови.
Теперь, вернувшись с тем самым хлебом, можно снова вернуться к британцам. Мы уже посмеивались над их грелками. Но это лишь верх айсберга, плавающего в ледяном море их бережливости. Их жизнь — это гимн экономии, возведённой в абсолют. Они будут гордиться, что купили джемпер за фунт в секонд-хенде, и тут же с ужасом говорить о «российских олигархах». Они отключают от розеток зарядные устройства, чтобы не тратить «вампирскую» энергию, и сидят в куртках в гостиной. Их нищета — не та, от лохмотьев и пустых щей. Это нищета другого порядка: нищета выбора, замаскированная под осознанное потребление. Они экономят на всём, чтобы платить за газ, который дорожает не по дням, а по часам.
Они смотрят на меня с моей расточительной горячей ванной и моим электрическим светом, горящим просто так, как на варвара. А я смотрю на них с лёгкой, извините, жалостью. Потому что я понимаю: бережливость — это не добродетель, когда она диктуется страхом перед счетом. Это — порабощение. Их дома — не крепости уюта, а калькуляторы в кирпичной оболочке.
Так кто здесь нищий? Тот, у кого в кармане евро, а в доме — семнадцать градусов, тревога и ключ-кастет? Или тот, у кого в кармане — царапина от ключа от своей берлоги, а в доме — пар от ванны, хруст солёного огурца, абсолютная уверенность в завтрашнем тепле и в том, что за порогом его покой очерчен не параграфами, а личной готовностью его отстоять?
Их мир — это мир расчёта, предосторожности, страха перед счётом за отопление и тёмным переулком. Наш эффективный быт — в максимизации уюта и в минимизации терпения к тому, что этот уют нарушает. Мы строим не экономику, а берлогу. И в этой берлоге нам уютно, сытно, тепло и спокойно за её неприкосновенность.
Так что извините, господа просветители. Ваши уроки, безусловно, очень важны. Мы обязательно их изучим. Прямо после субботней бани. После шашлыка. После ещё одной стопки, которую я подниму за то, чтобы ваши грелки дольше не остывали, а ваши улицы стали чуть безопаснее, а души — менее бережливыми.
А пока — мне пора. У меня водка греется. И, кажется, уже достаточно. Хотя иногда, в редкие мгновения тишины между глотком и вздохом, я всё же думаю о том британце в его холодной спальне. Одинок ли он? Или просто иначе, по-своему, уютен? Но тут кот трётся об ногу, требуя еды, а мысли, как и положено, растворяются. А тепло — остаётся. И оно своё. И этого, кажется, достаточно. Чтобы и чай был горячим, и кулак — тёплым. И чтобы берлога была берлогой, а не калькулятором.
А ВЫ КАК ДУМАЕТЕ?
Ну что, тронуло за живое? А теперь давайте по-банному, по-честному:
🔥 Лайк — это как дров подкинуть в печь, чтобы статья грела других.
✍️ Коммент — это ваш личный веник для моей парадной (или для моих заблуждений). Хлещите!
📤 Поделиться — это крик «Воды горячей!» через всё подъездное царство.
✅ И, конечно, подписаться — чтобы не пропустить, когда я снова вылезу из своей берлоги с новой стопкой мыслей. Добро пожаловать в мой тёплый, слегка дымный Дзен:
Будет жарко. Обещаю.