Хочешь – не хочешь, а придётся начать с рассказа о приключениях с неприятностями. Ибо случившееся никак нельзя оставить без внимания, оно прям-таки рвётся наружу. Скажу сразу, что на сей раз в историю вляпался человек доселе незнакомый, а мы с Фёдором имеем ко всему лишь косвенное отношение.
Лыжная прогулка удалась на все сто, накатались надышались вдоволь, плюс ко всему эстетическое удовольствие получили. Те места живописные, узенькая речушка течёт, а по обеим сторонам – величественный лес с заснеженными соснами. Речка эта никогда не замерзает, потому как в действительности является искусственным каналом для сточных вод. Однако выглядит она прилично и на расстоянии никакого амбре не источает.
И вот, едем мы вчетвером на выход, домой возвращаемся. Вдруг слышим сзади:
– Лыжню, тихоходы!
Это был шустрый невысокий дедок:
– Чтой-то вы еле идёте? Выдохлись? – спросил он, улыбаясь во всю ширь
– Спешить некуда, мы ж не в гонке участвуем. Надо с чувством, с толком, чтоб удовольствие получить, – ответил я.
– Вооот, сразу видно, что вы неспортивные! Двигаться надо, двигаться! Движение – это жизнь! Я вот всю жизнь активный, как заведённый волчок, всегда в тонусе. В армии был начальником физподготовки, потом в школе физруком. Думаете сколько мне лет? Ну, сколько дадите?
Выглядел он лет на семьдесят пять, но ему страстно хотелось услышать гораздо меньшую цифру. Это сразу было понятно.
– Шестьдесят пять, – сделал я комплимент, дабы не обижать человека.
– Семьдесят восемь! – торжественно объявил он.
– Какой вы молодец, – дипломатично ответила Евгения Васильевна.
– А мне – девяносто! – с гордостью сказал Фёдор.
– А мне – сто два! – не менее гордо сказал я.
– Ой, да прекратите, что вы как клоуны, – одёрнула нас Ирина.
– Ахаха, юмористы! – ничуть не обиделся дедок. – Идёмте на ту сторону, там поближе!
Такое предложение мы встретили без энтузиазма. Мостик через канал узенький, хлипенький, без перил, да ещё и наледью покрытый. Не хватало только плюхнуться в мерзкое содержимое. Утонуть там не утонешь, но промокнешь и изгваздаешься по уши.
– Нет уж, мы лучше обойдём. Ни к чему рисковать, – сказал я.
– Эх вы, слабаки, – пренебрежительно махнул рукой дедок и направился к мостику.
– Лыжи, лыжи снимите! – крикнула Ирина.
– Хе-хе, не бойтесь, у меня вестибулярный аппарат отличный! Я тренированный! – ответил он.
Мы все застыли затаив дыхание, словно зрители цирка после объявления «смертельного номера». Дедок, надо отдать ему должное, действовал без сумасбродства, лыжами двигал неспешно и осторожно. Когда он дошёл до противоположного края, мы облегчённо выдохнули. Опасность осталась позади. И тут случилось то, что невозможно было предвидеть. Лыжной палкой в правой руке дедок хотел опереться о твёрдую поверхность, но промахнулся и боком шлёпнулся в канал.
– Ну …аный ты леший! – в сердцах воскликнул Фёдор.
– Нет, он водяной, – поправил я его.
– Что вы смотрите, идите помогите ему! Стоят обсуждают как две бабы! – возмутилась Евгения Васильевна.
Ничего катастрофического не происходило, дедок не тонул. Он лежал на боку и, пытаясь встать, барахтался в грязной жиже, но растопыренные лыжи мешали:
– Давай снимай их, отстёгивай! – скомандовал Фёдор.
– Иначе так и будешь тут кувыркаться! – добавил я.
Когда он избавился от лыж, мы приступили к спасательной операции. Осложнял её заснеженный и скользкий бережок. Для большей устойчивости мы встали на карачки и крепко взяв его за руки, помогли вылезти. Вид он имел откровенно бомжацкий, был весь промокший, перепачканный и вонючий.
– Как же так? Что за ерунда? – недоумённо вопрошал дедок.
– И на старуху бывает проруха, – философски изрёк Фёдор, обтирая руки снегом.
– А вам далеко до дома? – спросила Ирина.
– На <Название улицы>, три остановки проехать, – ответил он. – Но придётся пешком идти, а то из транспорта выгонят.
– Вот, возьмите платок, оботритесь, – протянула Евгения Васильевна. – Уж идите скорей, а то простынете.
– Спасибо вам большое! Не простыну, у меня закалка сильная! Я вот думаю моржеванием заняться. Ладно, ещё раз вам спасибо! – сказал он на прощанье и спешно удалился.
А мы после этого обсудили происшествие:
– Ну и хвастун! Всё я да я! Вот, кто клоун-то! – изумился Фёдор.
– Да, трепач знатный! – поддержал я его.
– Уж кто бы говорил! Вы сами-то хороши ли? Мало в приключения попадали? Осуждают стоят, как будто путные люди! – осадила нас Ирина.
– Вот-вот. За другими смотрят, а в своём глазу бревна не видят, – вторила ей Евгения Васильевна.
– Да что вы нас срамите? Мы же, наоборот, доброе дело сделали! – сказал я.
– Сделали только благодаря нам. А без нас вы бы все трое туда нырнули, – Ирина не полезла за словом в карман.
Хоть и резковато высказались наши жёны, но всё-таки были правы. Ведь вдуматься только: те, кто постоянно влипают в истории, осуждают других за то же самое. Нет, надо быть самокритичнее, хоть это неимоверно сложно.
***
Крещенские морозы пришли, температура ниже двадцати опустилась. Однако всё познаётся в сравнении. Для Якутии, например, наши двадцать с небольшим – это всего лишь комфортное тепло. Так что грех жаловаться, не замёрзнем.
В этот раз на «скорой» никто рыдал, впрочем, хохота тоже не слышалось. Всё было рутинно и буднично. У крыльца, как всегда, чадили коллеги из прежней смены, предвкушая близкую свободу.
– Здравствуйте, господа товарищи! – поприветствовал я. – Ну как смена? Загоняли?
– А то! Сплошь температуры и давления, – ответила фельдшер Морозова.
– Не могут жаропонижающее принять, сразу вызывают. Хотят назначений. Вообще уже обнаглели. Мать сыну вызвала, якобы температура сорок. Измерили – тридцать семь и восемь. Говорю, такую нельзя снижать. А эта пристала, нет, сделайте укол и антибиотик назначьте! – сказал фельдшер Денисов.
– Сын-то ребёнок, что ли? – спросил я.
– Ага, двадцать три года дитю. Вызывайте, говорю, участкового из поликлиники и пусть назначает. А она: «Что вы мне хамите? Я жалобу напишу!».
– Да и …рен с ней, незачем на дураков обращать внимание, – сказал я.
Нельзя огульно осуждать всех, вызывающих «скорую» из-за высокой температуры. Ситуации бывают разные. К примеру, если температура зашкалила, и жаропонижающие не помогают, конечно же, без «скорой» не обойтись. Но при этом надо помнить, что согласно Приказу Минздрава РФ 388н, такие вызовы не относятся к экстренным. Поэтому бригада не обязана приезжать на них в течение двадцати минут.
Что же касается назначений, то мы не вправе их делать. Наша задача – оказать помощь здесь и сейчас, а лечением должен заниматься врач поликлиники или стационара. Жаловаться на нас можно куда и кому угодно, но отказ сделать назначения однозначно признают правомерным. Да, попасть на приём к врачу поликлиники бывает сложно и с этим не поспоришь. Однако заменить его «скорой» невозможно, а предъявлять нам по этому поводу претензии бессмысленно. Мы не органы власти и такие вопросы не решаем.
Бригада Анцыферова была на месте, по обыкновению сидела в «телевизионке».
– Лыжникам наш физкульт-привет! – поприветствовал он меня.
– А ты откуда знаешь, что я лыжник? – спросил я.
– Из агентурных источников. У нас везде свои люди и руки длинные. Так что, смотри Иваныч, не расслабляйся, – строго ответил он. – Кстати, помнишь, я рассказывал, как Прохоров на смене нажрался?
– Помню. И что с ним? Орден вручили?
– Не, почётное звание «Заслуженный алкаш». Прикинь, он только вчера вышел после запоя. С бодунища страшного, всего колотит, аж смотреть больно. И как раз Анатолич, старший врач, идёт: «Опаньки, голубок, ты куда собрался? Ну-ка пошли к Марине Владиславовне!». И всё, уволили.
– По статье?
– Нет, какая статья, он больничный принёс. Заставили написать по собственному. Хотя тут без разницы, один …рен по специальности не устроится. Маринка она такая, сделает так, что никуда не примут.
– Ну и правильно, зачем такие нужны?
Хоть я и не в восторге от Марины Владиславовны, нашего нового начмеда, но в данном случае она полностью права. Наша работа не просто публичная, от неё напрямую зависят жизнь и здоровье людей. А врач, при исполнении находящийся в пьяном виде, является потенциальным преступником. Кто-то может возразить, мол, надо было по статье выгонять. Да, надо, только это должно делаться сразу, по горячим следам. А после драки чего кулаками махать?
***
Фельдшеров и педиатров разогнали по вызовам сразу после конференции. Вал респираторных инфекций в основном они на себя принимают, работают практически без заездов. А мы получили свой вызов позднее, уже в начале десятого. Поехали на психотическое состояние у женщины тридцати шести лет. Эта больная нам хорошо знакома, шизофренией страдает, имеет инвалидность. Живут они с матерью как кошка с собакой, друг друга терпеть не могут. Но до драк дело не доходит, ибо как только становится невмоготу, больная сама нас вызывает и просится в стационар.
Открыла нам больная собственной персоной, невысокая, полноватая, одутловатая. Она казалась отупевшей и ледяной, но это лишь на поверхностный взгляд. Профессиональная чуйка явственно улавливала бушующий в ней эмоциональный ураган.
– Здравствуй, Люд! Чего стряслось?
– Мне в больницу надо, иначе убью эту <самку собаки>.
– Ах ты бессовестная, негодяйка! – выскочила из комнаты мать. – Сидишь на моей шее, да ещё и обзываешь?
– Тихо-тихо! Давайте без крика! – велел я.
– Да у меня уже сил никаких нет! Поживите с ней и узнаете, какая она! Выгоню к чёртовой матери и пусть скитается где хочет! – не успокаивалась она.
– Я тебя сама выгоню, <нецензурное оскорбление>! А лучше удавлю… – не осталась в долгу Людмила.
– А ну прекратили обе! – рявкнул Герман, после чего мать ушла в ту комнату, откуда выскочила.
Мы же с Людмилой присели и по душам пообщались:
– Ну что, опять в больничку хочешь? – спросил я.
– Да, у меня же «голоса», – спокойно ответила она.
– Что они говорят?
– Велят мать убить и самой вздёрнуться.
– Откуда ты их слышишь?
– Из головы, как обычно.
– А лекарства принимаешь?
– Ну так, когда как. Да они и не действуют, наверно, менять надо. Дарья Валерьевна поменяет, она же классная такая. Вы её знаете, да? В седьмом отделении работает. Да там все классные, кроме Ритки. Она вредная, чуть что, сразу на вязки…
– Люд, а в диспансер ходишь?
– В этом месяце ещё не была. В декабре ходила, перед Новым годом, на укол.
– И что, не помогает?
– Ну так себе. Сначала помогал, теперь не помогает.
– А зачем с мамой ругаешься?
– Это она ругается, а не я. Я-то при чём? У нас квартира пятьдесят на пятьдесят приватизирована. Я сама её могу выгнать. Выгоню и в интернат уйду.
– Люда, какие сейчас число, месяц и год?
– <Назвала верно>.
– Где ты сейчас находишься?
– Дома.
– Адрес какой?
– <Назвала верно>.
– Люда, а чем ты обычно занимаешься?
– Так, ничем.
– Совсем ничем?
– Телевизор иногда смотрю, приёмник слушаю. А так лежу в основном.
– А что тебе больше всего нравится?
– Не знаю.
– Ну как так? Вообще ничего? Может есть любимые передачи, песни, музыка, еда какая-нибудь?
– Да не знаю я. Андрея Махова смотрю, кино…
– Ну ладно, собирайся.
– А я уже собрана, мне ничего не надо.
Шизофрения у Людмилы сомнений не вызывает. В пользу этой болезни свидетельствуют характерные нарушения мышления, в частности соскальзывания, нелогичность и противоречивость суждений. Кроме того, у Людмилы формируется апатоабулический дефект. У неё почти нет интересов и желаний, всё сильней одолевает равнодушие. Единственное, что её по-настоящему цепляет – это конфликты с матерью.
А вот по поводу острой психотики, напротив, сомнения имеются. Бреда Людмила не обнаруживала, галлюцинаторной мимики тоже. Однако она предъявила жалобы на императивные галлюцинации, то есть сообщила о «голосах», приказывающих убить мать. И даже более того, высказала намерение это исполнить. Не знаю, насколько Людмила была правдива, но оставлять такое без внимания мы не вправе. Императивные, то есть приказывающие галлюцинации, являются безусловным основанием для госпитализации. Ведь под их влиянием больной может натворить такой жути, что потом не расхлебаешь. В общем увезли мы Людмилу в стационар, где ей будет намного комфортнее, чем дома.
Следующий вызов был к мужчине тридцати восьми лет с психотическим состоянием.
Частный дом, к которому мы подъехали, был основательным и добротным, с металлическим забором. У калитки нас встретила супруга больного, с неизбывным горем и слезами на лице:
– У мужа с головой плохо, совсем помешался, – дрожащим голосом сказала она и ещё сильней расплакалась.
– Что с ним происходит? – спросил я.
– Он двадцать второго декабря попал в ДТП, был ушиб мозга, в областной лежал. Его предупредили, что последствия останутся на всю жизнь.
– Ну а сейчас-то с ним что? – повторил я вопрос.
– Все свои документы уничтожил. Диплом, выписку из больницы, полис, права, СНИЛС. Только паспорт успела отобрать. Роутер и смартфон молотком расколотил…
– Он агрессивный?
– Нет-нет, наоборот, перепуганный. Говорит, что следят за ним, хотят куда-то забрать.
– Трезвый?
– Да, конечно.
Больной, мужчина с пышными усами и взлохмаченными волосами, суетливо и как-то дёргано ходил по комнате. На нас он посмотрел, как маленький беззащитный ребёнок, увидевший наяву страшную Буку. Да, супруга оказалась права, ему было не до агрессии. Страх не оставил для неё места.
– Здравствуйте, Сергей Вадимович! Мы – «скорая помощь», врачи. Помочь вам приехали, – спокойно сказал я.
– Забрать? – спросил он, видимо не понимая, о чём идёт речь. – Зачем это надо? У меня нет никаких документов, не измывайтесь надо мной! Я ничего не делал, никого не знаю! Евгений – это мой брат, живёт <адрес>, а меня за что прессуете?
– Сергей Вадимович, тише. Никто вас не прессует. Мы – врачи, «скорая помощь».
– Врачи? Ничего не пойму… Я когда в ДТП попал, вылетел из тела, вверх поднялся над машиной. Вот меня и взяли под колпак, потому что узнал кой-чего интересное…
– За вами кто-то следит?
– Через вай-фай управляют…
– Так вы же разбили роутер?
– Чего разбили? У меня мозг погиб, всё, нету мозга. Я умер давно…
– Сергей Вадимович, какой сегодня день недели?
– Я узнал, как по параллельному оптоволокну мыслями управлять, из-за этого и слежка идёт. Четыре и два включаешь, так сразу начинается.
– Сергей Вадимович, какие сейчас месяц и год?
– Дек… Январь… Год, год, год… Чёрт. Двадцать шестой. Я не пойму, надо мной эксперимент, что ли, ставят? У меня и так ничего не осталось. Мозга нет, всё…
Сергея Вадимовича на госпитализацию уговаривали долго, очень уж не хотелось силой тащить. В конце концов он сдался, правда, шёл нехотя, не понимая куда и зачем его ведут. Выставил я органическое психотическое расстройство вследствие черепно-мозговой травмы. Сергей Вадимович выдавал богатую симптоматику, бред, галлюцинации, нарушения мышления и памяти.
Отдельно стоит отметить синдром Котара, при котором больные считают себя буквально живыми мертвецами, у которых всё внутри умерло и разложилось. А Сергей Вадимович был убеждён в гибели головного мозга. Прогноз в данном случае неопределённый и мутный. Невозможно сейчас предсказать, восстановится ли психика. Но, очень бы хотелось надеяться на лучшее. Ведь несмотря на острую психотику было видно, что Сергей Вадимович хороший и добрый человек. Очень его жалко.
Освободившись, поехали к женщине сорока трёх лет с болью в груди и затруднённым дыханием. Ну да, куда ж без непрофильного вызова? Радовало, что она сама «скорую» вызвала, значит не всё так плохо.
Больная сама нас встретила, одетая «по-парадному», словно собралась куда-то. Это впечатление усиливала огромная дорожная сумка в прихожей.
– Здравствуйте, что случилось? – спросил я.
– С сердцем плохо и дышать тяжело. Как будто там какая-то шишка выросла, – ответила она, указывая на верхнюю часть грудной клетки.
– Что значит «плохо»? Болит? – задал я уточняющий вопрос.
– Даже и не знаю, как объяснить… Как будто ноет и одновременно обжигает.
– Раньше проблемы с сердцем были?
– Нет, только сейчас появилось.
– Раздевайтесь по пояс, сейчас ЭКГ сделаем.
– Ой, раздеваться? А я уже собралась…
– Куда собрались?
– В больницу.
– Нет, погодите, ещё ни коня, ни воза, как говорится.
Кардиограмма была хоть и не прекрасной, но безо всякой тревожной бяки. Сатурация нормальная, давление чуточку повышено.
– Ну что у меня? – настороженно спросила она.
– Ничего криминального.
– Так вы что, меня в больницу не повезёте?
– Наталья Алексеевна, погодите. Вы сказали, что чувствуете в груди какую-то шишку. А её можно назвать комом? Ну как будто ком в груди?
– Да-да-да, точно! Ком! А это опасно?
– Скажите, у вас в последнее время были какие-то неприятности, проблемы?
– Ужас сплошной, а не проблемы. Я кассиром работаю в <Сетевом продуктовом магазине>. Откуда-то недостача вылезла и на меня её повесили. Нашли дуру и сделали крайней. Пятьдесят с лишним тысяч, представляете? Говорили мне, не суйся туда. Так нет, не послушалась. Доктор ну скажите уже, что у меня?
– Невроз у вас. Для жизни неопасно, но и без лечения нельзя оставлять.
– Значит всё-таки в больницу повезёте?
– Нет, в больницу везти не с чем. Даже если привезём, всё равно не примут. Вам нужно самим обратиться в ПНД, к психиатру. Погодите, дайте я доскажу. У вас не психическая болезнь, а невроз. Поэтому никаких проблем не будет. Силой вас в больницу не упрячут и мощных препаратов не назначат. Вам нужно полежать в отделении неврозов, там как санаторий, никаких «психов» нет.
– Ой, ну я даже не знаю… Совсем растерялась… А на учёт меня не поставят?
– Вы будете находиться на консультативном наблюдении. То есть будете приходить к врачу только если сами захотите. Никакой принудиловки.
– Да страшно как-то… Я была ПНД, справку брала для работы. Там вечно народу много, психи всякие.
– Наталья Алексеевна, они к вам отношения не имеют. Лечиться вы будете с нормальными людьми. И не в закрытом отделении, а в санаторном. Там свободный выход, можете в магазины ходить, гулять. На выходные домой отпускают.
– И как мне, просто прийти и всё?
– Заранее позвоните, узнайте, как работает врач по вашему участку. Потом в нужное время придёте с паспортом в регистратуру, скажете, что надо к врачу. Записи там нет, приём в порядке живой очереди. Идите и не пожалеете.
– Хорошо, спасибо. А телефон не подскажете?
– Да, сейчас напишу.
Не мудрствуя лукаво, выставил я Наталье Алексеевне острую реакцию на стресс. В отделении неврозов лечение хорошее и обстановка душевная. Но закавыка в том состоит, что успех будет зависеть от решения проблемы, вызвавшей невроз. То бишь необходимо устранить первопричину.
На обед нас рано позвали, всего лишь после трёх вызовов. А по пути, в нарушение приказа, заехали в магазин, где я мороженое купил, шоколадный пломбир в вафельном стаканчике. Уж год, как я его не ел. Но это нарушение мелкое, мы ж не в ущерб вызовам заезжали. Сам процесс обеда и поглощения мороженого никакого интереса не представлял, поэтому сразу перехожу к следующему вызову. В третьем часу поехали к мужчине сорока двух лет, находившемуся в психотическом состоянии. Вызвала нас полиция, а значит пациент ещё тот затейник. Впрочем, это было известно доподлинно, ведь он нам хорошо знаком.
Страдает этот господин органическим поражением головного мозга, перенёс не одну черепно-мозговую травму. Пить ему нельзя ни капелюшечки, даже нюхать ни-ни. Вот он и не пьёт. Почти. Точней, редко, но метко. Каков он трезвый, мне неведомо, не имел счастья лицезреть. А будучи пьяным, становится подлинным стихийным бедствием, землетрясением, торнадо и тайфуном вместе взятыми. При этом есть у него маленькая слабость ножичком помахать, да покричать, мол, убью-зарежу. Короче говоря, тамада хороший и конкурсы интересные.
В длинном коридоре малосемейки нас поджидали соседи. Рассказали, что болезный без штанов бегал с монтировкой и рвался в двери. Ну и конечно же требовали забрать, покарать, расстрелять и тому подобное. Все эти разговоры проходят по одному сценарию, раньше я их приводил многократно, а сейчас повторяться неохота.
Из приоткрытой двери квартиры доносились дикие вопли. Виновник торжества в застёгнутых сзади наручниках сидел на кровати, одетый лишь замызганную футболку. Физически он не мог творить непотребства, зато делал это словесно:
– Убью! … Зарежу! … Завалю! … Порву! …
Это были единственные приличные слова, вылетавшие из его уст. А за многоточиями скрывается бронебойная, виртуозно-заковыристая нецензурная брань, абсолютно непереводимая на литературный язык. На контакт он не шёл, дельных ответов не давал, какой тут диалог? Везли мы его в сопровождении полиции, в их наручниках. В стационар сдали без проблем, а уж надолго ли он там задержится, пока неизвестно. Если возбудят производство по применению принудительных мер медицинского характера и суд назначит принудительное лечение в стационаре, то надолго.
Основания для этого есть, болезный совершил хулиганство с применением предмета, используемого в качестве оружия, то есть монтировки. Многое здесь будет зависеть от соседей, согласятся ли они написать заявление и дать показания. Хотя такие дела возбуждаются независимо от жалобы потерпевшего, но всё-таки инициатива нужна. Ведь, как известно, под лежачий камень вода не течёт.
Затем поехали к онкобольному шестидесяти семи лет, который, вероятно, умер. Что ж, вызов простой, нужно всего лишь законстатировать.
Жена больного встретила нас горькими слезами:
– Посмотрите, он умер, что ли? Ой, чёртов рак…
Тело мужчины лежало на боку, лицом к нам. Биологическая смерть сомнений не вызывала. Измождённым он не был, кожные покровы имели желтовато-бледную окраску. Рак предстательной железы оказался сильнее и погубил человека.
Вдова рассказала, что лечился он не только у онкологов. Ещё и к целительнице обращался, которая обещала полное излечение, какие-то настойки давала. Говорила, мол, ничего, что стало хуже, это опухоль распадается, скоро поправишься. Покойного я не смею за это осуждать. Ведь когда человек смертельно болен, он за любую соломинку цепляется, везде ищет шансы, и даже там, где их нет.
А вот к так называемым «целителям», моё отношение без преувеличения враждебное. Ведь они наживаются на людском горе, дают заведомо ложные надежды, а некоторые и к отказу от официального лечения склоняют. Особенно умиляют заявления, дескать есть народные методы, на сто процентов гарантирующие исцеление от онкологии. Просто фармкомпании и прикормленные ими врачи всячески это скрывают, не дают хода. Но если б такое чудо-средство действительно существовало, то никто бы не смог его скрыть, никакая «фармацевтическая мафия».
Ошибочно думать, будто официальная медицина напрочь отвергает народную. Нет, все по-настоящему эффективные народные средства уже приняты на вооружение. Например, корой ивы в народе издавна лечили лихорадку. Потом исследователи обнаружили в ней салициловую кислоту, обладающую противовоспалительным и жаропонижающим действием. Спустя время было получено её производное – ацетилсалициловая кислота. Вот так и родился всем известный аспирин. И таких примеров можно набрать на целую книгу.
Затем были ещё два вызова, психиатрических и похожих как близнецы. В том и другом случае больные решили нас дожидаться и уйти в неведомую даль. В обоих случаях родственники нам предлагали кинуться в погоню, но мы вежливо отказались. Вот так и закончилась моя смена.
А теперь привожу обещанный рецепт кимчи.
Берём два кочана пекинской (китайской) капусты, режем их пополам, а каждую половину надрезаем в районе кочерыжки. Тщательно моем в проточной воде каждый листочек.
Дадим воде стечь и каждый листок обильно солим морской солью. Соль не жалеем, капуста сама возьмёт сколько надо, а излишки потом смоем. Затем укладываем капусту в контейнер на 2-3 часа.
Тем временем готовим густой кисель из рисового крахмала, примерно литра два. Кладём в него 3 столовых ложки сахарного песка, наливаем примерно 100 мл рыбного соуса.
Режем или натираем соломкой дайкон, одну штуку среднего размера. Протираем в кашу имбирь, чеснок, репчатый лук, 1 сладкую грушу. Отмеряем примерно 400 г молотого перца кочукару. Затем всё полученное кладём в кисель и тщательно перемешиваем.
Достаём капусту и тщательно промываем каждый листок. Затем каждую половину разрываем по надрезу пополам. В итоге у нас должно получиться 4 части.
Каждый листок с обеих сторон хорошо промазываем получившейся смесью. Капуста станет мягкой, каждую часть сворачиваем вдвое и укладываем в контейнер или кастрюлю.
Через трое суток кимчи готово и тогда – приятного аппетита!
Все имена и фамилии изменены