Ольге было тридцать девять, и последние десять лет её жизнь была вымерены циклами: беременность, роды, бессонные ночи, горшки, песочницы, садик, школа. Дмитрий, её муж, работал дальнобойщиком, и дом наполнялся его присутствием урывками. Приедет на неделю, две, потом снова в рейс.
Оба отчаянно хотели семью, большую, шумную. Ольга с самого начала говорила:
— Родим троих. Больше не потянем.
Она, конечно, мечтала о девочке. О бантиках, платьицах, о доверительных шёпотах перед сном, о дружбе, которой не бывает между матерью и сыновьями. Но когда первым родился мальчик, не расстроилась. Главное, чтобы здоровый. Родился карапуз с яростным криком и сжатыми кулачками. Назвали Сашей. Выписываясь из роддома, Ольга шутливо вздохнула:
— Ну что ж, первый наш орёл. Будем растить мужчину.
Со вторым, Петькой, было ещё легче. На УЗИ шла, как на прогулку. Врач, суровая женщина с синими тенями на веках, провела датчиком и буркнула:
— Мужичок.
Ольга лишь улыбнулась. Два сына — это сила, это опора. Два бутуза с разницей в два года, которые скоро будут носиться по квартире, снося всё на своём пути.
А вот с третьей беременностью что-то ёкало внутри. Живот рос, а вместе с ним росла и навязчивая надежда. Может быть девочка? Всё-таки шансы 50 на 50. Она боялась даже думать об этом вслух, словно могла спугнуть хрупкую возможность. На УЗИ в двадцать недель шла, словно на суд. Сердце колотилось так, что мешало дышать.
— Ну что, мамаша, — сказал новый узист, молодой, веселый парень, — знакомьтесь. Скоро у вас будет трое мужичков.
Она вышла из кабинета, села на скамейку в коридоре и заплакала. Тихо, без истерики, с чувством глубокой потери чего-то, чего у неё никогда и не было. Потом вытерла слёзы, зашла в магазин, купила мужу его любимых эклеров и в аптеке мазь для Сашкиных разбитых коленок. Приняла.
Третий сын, Ванюшка, родился пухлым и спокойным. Когда его принесли на первое кормление, Ольга смотрела на его бледное личико и думала: «Всё. Моя женская линия на мне оборвётся. Никто не унаследует бабушкино колечко. Никто не придёт жаловаться на первую любовь».
И в глубине души, где живут самые тёмные и невысказанные обиды, начало расти недовольство. Она пыталась его задавить рассудком: мальчики — это прекрасно, они здоровы, они любят её, Дима — добытчик, не пьёт, не гуляет. Но каждый раз, проходя мимо отдела с детскими платьицами, она отворачивалась. Каждый раз, слыша, как подруги хвастаются, как делают дочкам причёски, она натянуто улыбалась и меняла тему.
Она мучилась больше года. Тихими ночами, когда Дима храпел после долгого рейса, а в соседней комнате посапывали три богатыря, она лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как нереализованная мечта разъедает её изнутри, как ржавчина. Она начала срываться на детей — не кричала, нет, но голос становился сердитым, она могла отстранить Сашку, когда тот пытался её обнять, сказав: «Не до тебя, канюка».
Дима начал это замечать, и как-то вечером, когда они мыли посуду, спросил:
— Оль, что с тобой? Ты на детей кидаешься, как собака цепная.
— А ты что хотел? — вырвалось у неё, голос дрогнул. — Я тут с ними одна, а ты по дорогам колесишь. Трёх мужиков растить, это каторга. Хоть бы один цветочек был, одна девочка! Она бы не орала, не дралась, не раскидывала обувь и одежду.
Он отложил тарелку, посмотрел на неё тяжело.
— Так, — сказал он тихо. — Значит, каторга. Ясно. А про «цветочек» это ты сильно. Мы же договорились, что родим только троих. Квартира не резиновая, машина старая, я не железный. Ты же сама говорила!
— Я знаю, что говорила! — она швырнула губку в раковину. — Но я не знала, что будет ТАК! Не знала, что каждый день буду мечтать о дочке!
— Когда ты успеваешь мечтать, Оль? У нас дом, как улей. Вечно шум, гам.
— Ты ничего не понимаешь! — закричала она и тут же схватилась за живот, почувствовав резкую, знакомую дурноту.
Именно в тот вечер она поняла. Знакомые симптомы она списывала на стресс, на усталость. Но вдруг, в пылу ссоры, её осенило. На следующий день, купив тест в аптеке у дома, она с замиранием сердца наблюдала, как на нём проявляются две жирные полоски.
Чудо! Самое настоящее чудо. Судьба даёт ей последний шанс. Оля была в этом абсолютно уверена. Это знак. Она так сильно хотела, так сильно страдала, что вселенная сжалилась. Теперь нужно только не бояться.
Уговорить Диму было очень сложно. Он собирался в очередной рейс, и она вместо прощания сунула ему под нос тест.
— Дима, смотри. Это судьба.
Он посмотрел на тест, потом на сияющее лицо жены, и его собственное лицо стало серым, землистым.
— Ты с ума сошла. У нас три ребёнка, Оля. ТРИ. Машине конец, мне скоро сорок, я с ног валюсь. Нет, нет и еще раз нет!
— Но это девочка! — выдохнула Оля, хватая мужа за руки. — Я знаю, чувствую! Это не как с мальчишками. Она будет тихая, она будет моя, наша маленькая принцесса! Мы справимся! Господь даёт дитя, даст и на дитя!
— Господь! — с горькой усмешкой повторил он, вырывая руки. — Господь, говоришь? Господь его кормить будет, этого ребёнка? Одевать, учить? Оль, опомнись. Записывайся на прерывание.
— Я НЕ БУДУ! — заорала она так, что из комнаты испуганно выглянул Сашка. — Это моя дочь! Моя! Ты хочешь её убить? Ты хочешь, чтобы я потом всю жизнь себя ненавидела? Это наш ШАНС!
Они ругались неделю. Ругались по телефону, потому что мужчина был в рейсе. Он твердил о безответственности, о сумасшествии. Оля рыдала и говорила о чуде, о мечте, о том, что он никогда не поймёт её тоски. В конце концов он сдался. Не из-за её доводов, а потому что увидел в её глазах что-то фанатичное, почти безумное.
— Ладно, — прохрипел он однажды в трубку. — Рожаем. Но, Оль… Чур, не ныть потом. И… никому ни слова пока. Пока не станет явно. Стыдно, блин. Четверо детей в наше время… нас за дураков сочтут.
Она согласилась на всё. Носила свою беременность, как священную тайну, как драгоценность. Разговаривала с животом, уже представляла, как покупает крошечные розовые ползунки, как заплетает тонкие волосики в косички. Она выбросила все старые распашонки синего и зелёного цвета. Для маленькой принцессы только новое, только розовое.
Уверенность Ольги была железной, непоколебимой. Это была не вера, а знание.
На учёт встала поздно, тянула до последнего, боясь лишних вопросов. УЗИ в двенадцать недель — врач что-то мычал про нормы, а Оля смотрела на размытое серое изображение и видела уже не эмбрион, а маленькую доченьку.
Потом настал день второго, главного УЗИ. Двадцать вторая неделя. Можно уже точно увидеть. Она летела в поликлинику на крыльях.
Кабинет УЗИ был тот же. Тот же веселый молодой врач.
— Ложитесь, — улыбнулся он.
Ольга легла, волнуясь. Холодный гель, датчик, знакомый шелест аппарата. Она смотрела в потолок, боясь взглянуть на экран.
— Всё в порядке, — монотонно говорил врач. — Размеры соответствуют. Структуры мозга… почки… сердцебиение хорошее…
— А… пол? — выдохнула Ольга, не в силах больше терпеть.
Врач подвигал датчиком, прищурился. На экране мелькали тени, полоски.
— Ну, — сказал он, наконец. — Вот. Ещё один солдатик к вам в строй. Поздравляю.
Он вытер датчик, щёлкнул чем-то, начал печатать.
А Ольга не поняла. Словно слова долетели до неё, как через толщу воды. «Солдатик… строй…».
— Что? — тихо спросила она.
— Мальчик, — повторил врач, не отрываясь от экрана компьютера. — Всё чётко видно. Замечательный мальчик.
Уверенность Оли была столь крепка, что она не могла поверить...
Она встала, вытерла живот бумажной салфеткой, взяла из рук врача снимок — чёрно-белое пятно, которое должно было стать её девочкой, а стало… ещё одним пацаном.
— Спасибо, — автоматически сказала она и вышла.
В коридоре было душно. Оля прошла мимо очереди беременных, мимо гардероба, вышла на улицу. Был март, с крыш капало, а под ногами чёрная каша. Она шла, не чувствуя ног. В голове стоял гул. Это не чудо, а обман, насмешка. Её великая вера, её жертвы, её уговоры мужа — всё это было ради очередного мальчишки. Ради того, чтобы услышать в свой адрес: «О, у Ольги с Димой четверо пацанов! Ну, орда!».
Она добрела до дома, заперлась в ванной, включила воду и разразилась рыданиями, от которых сводило живот и рвало горло. Она билась головой о кафельную стенку, тихо, чтобы не слышали дети, выла в сложенное полотенце, кусала свои руки. Всё было напрасно. Мечта, жившая в ней десять лет, рассыпалась в прах.
Дима вернулся вечером. Увидел её опухшее лицо и всё понял. Он сел на краешек кровати, тяжело вздохнул.
— Ну что, Оль? Опять пацан?
Она кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Я так и думал, — сказал он беззлобно. — Ну, что ж… Будем справляться. Четверо мужиков в доме… Надо будет, наверное, балкон утеплять и расширять комнату.
Она ждала, что он будет злиться, упрекать: «Я же говорил!». Но он просто сидел, сгорбившись, и в его покорности было что-то неестественное.
— Ты принял, — прошептала она. — Как? Как можно это принять?!
— А что делать-то, Оль? Дело сделано. Ребёнок-то ни в чём не виноват, он уже есть.
— А я виновата? — голос её сорвался на визг. — Я хотела девочку! Я её уже любила! Он мне не нужен!
— Оля, заткнись, — внезапно жестко сказал мужчина. — Это твой сын. Твой и мой. И говорить такое грех. Выкинь эту дурь из головы.
Но выкинуть не получалось. Оля перестала разговаривать с животом, перестала покупать вещи. Когда пришло время ехать в магазин за приданым, она просто сказала Диме: «Возьми то же самое, что и для Вани».
Она боялась шевелений. Когда малыш пинался изнутри, она замирала, и вместо нежности её охватывала острая, почти физическая обида. «Зачем ты? — мысленно говорила она ему. — Зачем ты пришёл? Я тебя не звала».
Чувство вины съедало её изнутри. Она знала, что это ненормально, что так нельзя, что она калечит и себя, и ребёнка, но поделать с собой ничего не могла. Она ненавидела себя за эти мысли, а потом снова ненавидела его — этого незваного четвертого мальчика, который украл у неё последнюю надежду.
Особенно неприятно было ходить в женскую консультацию. Медсестра, заполняя карту, спросила:
— Ну что, Ольга Сергеевна, кого ждёте? Мальчика или девочку?
Ольга почувствовала, как по спине пробегают мурашки, а в глазах темнеет.
— Мальчика, — выдавила она. — Четвёртого.
Медсестра подняла брови. — Ого! Ну, вы даёте! Вам надо памятник ставить! Настоящая мать-героиня!
Ольга улыбнулась мёртвой улыбкой и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
Роды были стремительными и какими-то будничными. Как конвейер. Она тужилась почти без чувств, а когда услышала крик, закрыла глаза и отвернулась.
— Поздравляем, мамочка! Какой богатырь! — весело крикнула акушерка, кладя тяжёлый, липкий комочек ей на грудь.
Ольга заставила себя взглянуть. Сморщенное красное личико, тёмные волосики, сжатые кулачки. Такие же, как у Сашки, Пети, Вани. Такие же. Никакой новой тайны, никакого чуда. Просто ещё один.
Его назвали Гришей. Просто потому, что нужно было дать имя, и это первое пришло в голову Дмитрию.
Дом наполнился новыми хлопотами. Ночные кормления, пелёнки, колики. Ольга делала всё автоматически, с чёткостью опытного механика. Мыла, кормила, пеленала, укачивала. Но делала это молча, с каменным лицом. Она не пела ему колыбельных, не целовала в макушку, вдыхая пьянящий запах младенца. Она выполняла материнский долг, как тяжёлую повинность.
Дима видел это. Видел и молчал. Но однажды, когда Грише было уже месяца три, и он начал пытаться улыбаться, ловить взгляд, мужчина не выдержал.
Они сидели на кухне. Ольга кормила Гришу из бутылочки, глядя в окно.
— Он на тебя смотрит, — тихо сказал Дмитрий.
— Кто?
— Сын. Он ищет твои глаза, а ты в окно смотришь. В окно, Оль. Там ничего нет.
— Отстань, — буркнула она.
— Не отстану! — Он стукнул ладонью по столу, отчего Гриша вздрогнул. — Хватит! Ты что, вообще, творишь? Он же живой, твой! Посмотри на него!
Оля резко встала, отдавая мужу младенца.
— На, возьми своего сына! Успокой! А меня оставь в покое!
— Он не «мой»! Он НАШ! — заорал Дмитрий вслед, но она уже хлопнула дверью в спальню.
Прошли месяцы. Гриша рос. Он был тихим, не таким шумным, как старшие. Часто просто лежал в кроватке и разглядывал свои руки, агукал сам себе. Старшие мальчишки, первоначально встретившие его с восторгом, быстро потеряли интерес. Дима был в вечных разъездах, Оля оставалась с Гришей одна.
Она очень старалась. Заставляла себя брать его на руки не только по необходимости, сидела с ним рядом, пыталась играть. Но любовь не приходила. На её месте было давящее чувство обязанности и вины. Она ловила себя на мысли, что ждёт, когда же он наконец уснёт, чтобы заняться своими делами. А ведь старших она могла часами носить на руках, не чувствуя усталости.
В семь месяцев Гриша сильно простудился. Температура под сорок, хрипы, скорая, больница. Ольга сидела у его кроватки в инфекционном отделении и смотрела на маленькое, раскрасневшееся от жара личико. Он стонал во сне, его ресницы были мокрыми от слёз. И вдруг, сквозь толщу апатии и обиды, к ней прорвалось что-то острое и живое. Страх. Не абстрактный страх матери за дитя, а чисто животный ужас при мысли, что это хрупкое дыхание может прерваться. Что это маленькое тельце, которое она так и не смогла по-настоящему обнять, может стать холодным.
Она потянулась, взяла его горячую ручку в свою. Он сжал её пальчик и в эту секунду Оля подумала: «Это мой сын. Он держит меня. Он не отпускает».
Выписались они через неделю. Гриша был ещё слаб, капризничал, просился на ручки. И Ольга носила его.
Однажды вечером, укладывая его, она, как всегда, механически погладила его по спинке. Он уже почти заснул, но в ответ на её прикосновение повернулся, открыл сонные глазки и… улыбнулся. В его улыбке не было никаких вопросов, никаких упрёков. Только абсолютное принятие и радость, что мама рядом.
И что-то в Ольге надломилось. Она опустилась на колени рядом с кроваткой, прижалась лицом к прутьям и заплакала. Она плакала о своей несбывшейся девочке, о которой, она теперь поняла, будет скучать всегда. Она плакала о потраченных впустую месяцах, о своей чёрствости. И плакала о нём, о Грише, который был здесь, который нуждался в ней, и которого она чуть не отвергла, ослеплённая своей болью.
Дмитрий, заглянув в комнату, застыл на пороге. Увидел её, приникшую к кроватке, услышал сдавленные всхлипы.
— Оль? — тихо позвал он.
Она подняла к нему мокрое лицо.
— Он улыбнулся, — просто сказала она. — Он мне улыбнулся, Дима.
Дмитрий подошёл, положил руку ей на плечо, грубо потрепал волосы.
— Ну, вот и хорошо. А то я уже думал… — он не договорил.
С той ночи лёд стал таять. Медленно, с откатами. Были дни, когда вид коляски с девочкой в парке заставлял сжиматься сердце. Но теперь рядом была и другая реальность — реальность Гришиных рук, тянущихся к ней, его первого смешного «ма-ма», его восторга при виде голубей за окном.
Она пока не могла любить его так же, как старших. Та любовь была первой, безоглядной, рождённой вместе с ними. К Грише любовь пришла позже, пробившись сквозь толщу разочарования и вины. Она была другой — более осознанной, более выстраданной.
Однажды, когда Грише было уже полтора года, она разбирала старые вещи на антресолях и наткнулась на коробку. В ней лежали крошечные розовые пинетки и маленькое платьице в горошек — те самые, купленные тайком на четвёртом месяце, в пылу слепой уверенности. Она взяла платье в руки, прижала к лицу. Постояла так минуту, потом аккуратно сложила вещи обратно, закрыла коробку и задвинула её в самый дальний угол.
Войдя в комнату, она увидела, что трое старших что-то мастерили из конструктора, увлечённо споря, а Гриша сидел на полу, задумчиво перебирая цветные кубики. Увидев её, он поднял голову, и лицо его озарилось той самой, теперь уже привычной, светлой улыбкой.
— Мама! — сказал он звонко и протянул к ней руки.
Ольга подошла, села на пол рядом с ним, обняла его за мягкие плечики и прижала к себе. Он доверчиво уткнулся носом ей в грудь.
«Не дочка, — подумала она, гладя его тёмные вихры. — Никогда не будет дочки. Будет вот этот парень. Четвёртый ястребок в нашем гнезде. И он — мой».
И впервые за долгое время в её душе не было протеста. Была лишь тихая грусть.