Я проснулась от звука ключа в замке. Семь утра субботы. Антон ещё спал, раскинувшись на половине кровати, его рука лежала на моей подушке. Я услышала шаги в прихожей — лёгкие, уверенные. Потом щелчок выключателя, шум воды на кухне. Кто-то заварил чайник.
Моё сердце ухнуло вниз. Я знала эти звуки. Знала эту манеру двигаться — быстро, по-хозяйски, без оглядки. Это была его мать.
Я натянула халат и вышла. Элла Михайловна стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. На столе уже лежали нарезанные овощи, рядом стояла её сумка, из которой торчали пакеты с продуктами. Она обернулась и улыбнулась мне так, будто мы договаривались о её визите.
— Машенька, доброе утро! Решила борщ сварить. Вы же, молодые, только макаронами питаетесь. Антоша любит мой борщ, я ему с детства варю.
Я стояла босиком на холодном полу и пыталась сообразить, как реагировать. Элла Михайловна уже открыла холодильник, достала сметану, покачала головой:
— Эх, и сметану вы дешёвую берёте. Надо брать фермерскую, я тебе скажу, в каком магазине. Там правда дороже, но зато вкус совсем другой.
— Элла Михайловна, — начала я осторожно, — вы как попали?
Она подняла брови, словно услышала странный вопрос.
— Ключами, конечно. Антон дал мне запасные на прошлой неделе. Я же всегда у него ключи имела, когда он один жил. А теперь что, разве изменилось что-то?
Изменилось. Мы вместе полгода, я переехала к нему три месяца назад. Но для Эллы Михайловны, видимо, ничего не изменилось.
— Может, стоило предупредить, что вы придёте? — я старалась говорить мягко, но внутри уже закипало раздражение.
— Предупредить? — она засмеялась. — Машенька, миленькая, я же мать. Это квартира моего сына. Какие предупреждения? Я что, теперь должна спрашивать разрешения?
Я услышала, как заскрипела кровать в спальне. Антон проснулся. Через минуту он вышел, сонный, в одних треках, зевнул и замер, увидев мать у плиты.
— Мам? А ты откуда?
— Сынок, я же говорила, что приду на выходных продукты привезти. Ты забыл?
Он почесал затылок, явно не помня никакого разговора.
— Мам, но рано же... Мы ещё спали.
— Ну и что? Я тихонько. Вы бы и не проснулись, если бы Маша не вышла. Вот, борщ варю. Через часок будет готов, позавтракаете нормально.
Антон посмотрел на меня. Я видела в его глазах растерянность и лёгкое извинение. Он подошёл, обнял меня за плечи:
— Маш, ты не против? Мама же хотела помочь.
Я хотела сказать: да, я против. Против того, что кто-то входит в наш дом без предупреждения. Против того, что я просыпаюсь и слышу чужие шаги. Против того, что завтракать надо тем, что приготовила его мать, а не мной выбранными круассанами из пекарни напротив.
Но я промолчала. Кивнула и пошла в душ.
В тот день Элла Михайловна ушла только к шести вечера. Она сварила борщ, потом заметила пыль на книжной полке и принялась протирать. Потом начала разбирать вещи на балконе, утверждая, что «тут же бардак, надо хоть как-то организовать». Антон пытался её остановить, но она отмахивалась:
— Тоша, я быстро. Вы же всё равно сами до этого не доберётесь.
Когда она наконец ушла, я села на диван и закрыла лицо руками. Антон сел рядом.
— Извини, — сказал он тихо. — Она не со зла. Просто привыкла.
— Привыкла к чему? Жить вместо тебя?
Он вздохнул.
— Маша, ну она же мать. Ей важно чувствовать, что она нужна. Ты же понимаешь?
Я понимала. Понимала, что Элла Михайловна растила его одна после развода. Понимала, что он для неё всё. Понимала, что для неё моё появление — это угроза, потеря контроля над жизнью сына. Но от понимания легче не становилось.
Следующий раз она пришла через неделю. Среди дня, в среду. Я работала из дома, сидела на созвоне с клиентом, когда услышала звук ключа. В камере было видно, как я дёрнулась, потеряла мысль. Коллега переспросил, всё ли в порядке. Я кивнула и продолжила, но внутри всё сжалось.
После созвона я вышла. Элла Михайловна сидела на кухне, пила чай и листала журнал.
— А, Машенька! Не хотела мешать, слышала, что ты на работе. Вот, пирог принесла. С яблоками, Тошин любимый. Поставила в холодильник.
— Элла Михайловна, — я села напротив. — Мне кажется, нам надо поговорить.
— О чём, милая?
— О ключах. Мне некомфортно, что вы приходите без предупреждения. Я могу быть не одета, могу быть занята, могу просто не ожидать гостей.
Она отпила чай, поставила чашку на стол. Посмотрела на меня внимательно.
— Машенька, ты ведь умная девочка. Ты же понимаешь, что это квартира Антона. Он купил её до того, как вы познакомились. Он хозяин. Не ты. И если хозяин не против, чтобы его мать приходила когда удобно — то какие могут быть вопросы?
— Но я здесь живу, — сказала я тише, чем хотела.
— Живёшь, — кивнула она. — А платишь за квартиру? Ипотеку выплачиваешь? Нет. Живёшь бесплатно. Очень удобно устроилась, надо сказать. И теперь ещё указываешь, кому здесь ходить, а кому нет.
Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Вот оно. Вот что она на самом деле думает. Я не партнёр её сына. Я приживалка. Я временная квартирантка, которой повезло.
— Я предлагала платить за коммунальные услуги. Антон отказался.
— Ну да, конечно, он же воспитанный мальчик. Но это не значит, что квартира вдруг стала «вашей». Нет, дорогая. Это его жильё. А ты здесь гостья. И пока ты гостья, ты не можешь диктовать условия.
Она встала, ополоснула чашку, поставила её в сушилку. Взяла сумку.
— Передай Антону, что завтра зайду вечером. Хочу шторы новые повесить, которые мы с ним выбирали. Старые уже совсем выцвели.
Она ушла. Я осталась сидеть на кухне, и в голове крутилось одно: она права. Квартира не моя. Я не плачу. Я не собственник. Я действительно просто живу здесь. Удобно устроилась.
Вечером Антон вернулся поздно. Я молча разогрела ужин, мы поели в тишине. Он чувствовал, что что-то не так, но не спрашивал. Наконец я не выдержала:
— Твоя мать сегодня была.
— Да, она писала. Пирог принесла?
— Принесла. А ещё сказала, что я здесь гостья. Что я удобно устроилась. Что это твоя квартира, и я не имею права указывать, кому здесь ходить.
Антон замер с вилкой на полпути.
— Она так сказала?
— Дословно.
Он поставил вилку, провёл рукой по лицу.
— Маш, она не хотела обидеть.
— Антон, послушай себя. Она хотела. Она именно это и хотела. Указать мне на моё место. Напомнить, что я тут временно, а она — навсегда.
Он молчал. И в этом молчании я услышала всё. Услышала, что он не готов спорить с матерью. Что для него проще, если я смирюсь. Что он любит меня, но не настолько, чтобы выбрать меня вместо привычного комфорта материнской любви.
— Ты хочешь, чтобы я попросил у неё ключи обратно? — спросил он наконец.
— Я хочу, чтобы ты понял, что это наша общая жизнь. Не твоя с мамой, куда я иногда захожу. А моя и твоя.
— Но квартира правда моя, Маш. Я её купил. Я плачу ипотеку. Мама не совсем неправа...
И вот тут до меня дошло. Дошло окончательно, без иллюзий. Он на её стороне. Он не видит во мне равного партнёра. Я для него действительно гостья. Удобная, приятная, нужная, но всё-таки гостья.
Я встала и прошла в спальню. Достала из шкафа свой рюкзак, начала складывать вещи. Антон вошёл следом.
— Маша, ты что делаешь?
— Съезжаю.
— Куда? Из-за чего? Из-за маминых слов?
— Из-за того, что ты с ней согласен.
Он схватил меня за руку.
— Не согласен! Просто я не знаю, что делать. Она всю жизнь рядом. Она для меня... важна. Я не могу просто вот так отрезать её.
— Никто не просит отрезать, — я высвободила руку. — Я прошу границы. Прошу, чтобы мы были семьёй. Настоящей. Где я не чувствую себя лишней в собственном доме.
— Это мой дом, — повторил он упрямо. — Мой.
— Вот именно, — я закрыла рюкзак на молнию. — Твой. Не наш. Я поняла.
Он не останавливал меня. Смотрел, как я одеваюсь, как беру ключи. Смотрел, как я выхожу в прихожую. У двери я обернулась:
— Знаешь, что самое страшное? Не то, что твоя мать приходит без звонка. А то, что ты не видишь в этом проблемы. Для тебя это норма. И если сейчас я останусь, через год, через два я всё равно буду просто гостьей. Удобной, но временной.
Я ушла.
Первую неделю я жила у подруги. Антон писал каждый день. Просил вернуться. Говорил, что поговорил с матерью. Что она обещала приходить только по договорённости. Я не отвечала.
На десятый день он позвонил и сказал:
— Маша, я хочу встретиться. Приезжай, пожалуйста.
Я приехала. Квартира выглядела так же, только на столе лежали какие-то бумаги. Антон был взъерошенный, не брился, видно, что спал плохо.
— Садись, — он указал на диван.
Я села. Он протянул мне документы. Я развернула их и не сразу поняла, что вижу. Соглашение о добавлении собственника. Моё имя. Моя подпись нужна.
— Это... — начала я.
— Я хочу вписать тебя в собственники. Пятьдесят на пятьдесят. Чтобы это была твоя квартира тоже. Чтобы ты не чувствовала себя гостьей. Чтобы моя мать поняла, что ты здесь не временно.
Я смотрела на бумаги, и внутри всё сжималось и разжималось. Это было больше, чем я ожидала. Больше, чем просила.
— Антон, но ипотеку ты платишь сам...
— Будешь платить вместе со мной. Половину. Если хочешь. Или не будешь, неважно. Важно, что юридически это будет твой дом. Наш дом. И никто, включая мою мать, не сможет сказать тебе, что ты здесь лишняя.
— А она? Ты с ней говорил?
Он кивнул.
— Говорил. Серьёзно. Объяснил, что ключи остаются у неё, но приходить она может только когда мы договоримся. Объяснил, что её слова были неправильными. Что ты для меня не гостья. Что ты человек, с которым я хочу жить. Честно — она не была в восторге. Но согласилась. Сказала, что будет звонить перед визитом.
— И ты правда хочешь вписать меня в собственники?
— Хочу. Потому что я понял: если для меня это просто моя квартира, куда ты переехала, — у нас нет будущего. Это должен быть наш дом. Настоящий. Где мы оба хозяева.
Я смотрела на него, на эти бумаги, и чувствовала, как внутри тает весь лёд последних дней.
— А если мы расстанемся?
— Не расстанемся, — он сел рядом, взял мою руку. — Но если вдруг — разделим. Или продадим и поделим деньги. Я не боюсь этого. Я боюсь потерять тебя сейчас из-за того, что не смог вовремя понять, что не так.
Я положила голову ему на плечо.
— Это очень серьёзный шаг.
— Знаю. Но правильный.
Через неделю мы подписали документы. Я стала совладельцем квартиры. Впервые в жизни у меня было своё жильё. Не съёмное, не родительское. Моё.
Элла Михайловна приняла это тяжело. Первый месяц почти не звонила. Потом начала звонить снова, но разговоры были натянутыми, короткими. Но постепенно лёд таял. Она научилась предупреждать о визитах. Научилась спрашивать, удобно ли. Научилась не лезть с советами, если её не просят.
А однажды, спустя почти год, она пришла с пирогом и села за стол, и мы разговаривали как обычные люди. Не свекровь и невестка, не хозяйка и гостья. Просто две женщины, которые обе любят одного мужчину, просто по-разному.
— Машенька, — сказала она, допивая чай, — я хотела извиниться. За те слова. Про то, что ты удобно устроилась.
Я не ожидала этого.
— Элла Михайловна...
— Нет, дай договорю. Я была неправа. Испугалась, что теряю сына. Что ты заберёшь его у меня. Но я поняла: ты не забираешь. Ты просто любишь. И он счастлив. А разве не это главное?
Я кивнула, не зная, что ответить.
— И спасибо, что ты не ушла окончательно тогда. Что дала нам шанс всё исправить.
Вечером, когда Антон вернулся с работы, я встретила его в прихожей и обняла молча.
— Что случилось? — спросил он, целуя меня в макушку.
— Ничего, — ответила я. — Просто я дома.
И это была правда. Я была дома. В нашем доме. Где никто не мог сказать мне, что я лишняя. Где я не гостья и не приживалка. Где я равноправный хозяин, партнёр, человек.
И это было важнее всех ключей и всех замков в мире.