На самом краю карты, там, где зелёные пятна лесов на картах сгущаются до черноты и исчезают условные знаки, петляет река Еринат. Не назовешь её даже рекой — скорее, звонкий и холодный горный поток, зажатый между каменных ребер Абаканского хребта. Вода здесь цвета чая, прозрачная до дна, и если пить её с ладони, кажется, что пьешь сам воздух — разреженный, острый. Зимой Еринат затихает под трехметровым панцирем снега, а в июле, когда в ложбинах еще лежат грязные языки прошлогоднего наста, его русло вздувается от дождей и яростно ревёт, перекатывая валуны. Сорок лет этот рев был для одной семьи единственным ответом на вопрос «что там, за горами?». И один человек слышит его до сих пор. Её зовут Агафья, и восьмидесятый год она встречала здесь одна, под вой ветра в стропилах нового дома, который ей построили добрые люди. Кажется, вся её жизнь — это история о том, как граница между «спастись» и «заточить себя» оказывается не линией на карте, а едва заметной трещиной в собственном сердце.
Попытки рассказать о Лыковых почти всегда начинаются с картофельных борозд. Летом 1978 года вертолет геологов, летевший над, казалось бы, безлюдной тайгой, заметил с высоты странный рисунок — аккуратный «вязаный чулок» на склоне горы. Это оказался огород. Для пилотов это была сенсация, невероятная находка робинзонов. Для Лыковых же появление железной птицы стало знаком конца света. Когда четверо людей в невиданной одежде подошли к их порогу, сестры Наталья и Агафья, никогда не видевшие чужаков, упали на колени и стали биться лбом о земляной пол, выкрикивая, что это кара за их грехи. Но глава семьи, древний, босой старик в рубахе из мешковины, лишь молча отворил дверь и сказал: «Проходите, раз пришли». В этой фразе — вся их история. Не приглашение, не радость встречи, а смиренное принятие неизбежного, как принимают раннюю зиму или засуху.
Почему же они здесь оказались? Не для романтики уединения и не ради спортивного интереса. Их путь на Еринат — это путь кержаков, староверов, который можно проследить с XVII века, со времен раскола. Их предки бежали от реформ патриарха Никона, видя в нововведениях гибель истинной веры. Потом бежали от Петра с его налогами на бороды, потом от царских чиновников, потом — от советской власти с её коллективизацией и безбожием. Цивилизация наступала, словно медленный потоп, и семья Карпа Лыкова отступала всё дальше, как зверь, загоняемый в угол. В 1937 году, после визита сотрудников НКВД, расспрашивавших об убийстве его брата, Карп Осипович принял окончательное решение: уйти туда, где власти уже не будет. С женой Акулиной и маленьким сыном Савином они восемь недель тянули вверх по бурному Абакану лодку, нагруженную скарбом. С собой взяли самое необходимое: пару топоров, несколько железных чайников, зёрна ржи и гороха, мешочек картошки (хотя некоторые староверческие толки и считали этот овощ «бесовским»), и самое главное — иконы и потрепанные церковные книги, по которым Акулина учила детей грамоте. Так, по вере и по страху, началась их жизнь в «пустыне».
Их быт — это не идиллия «жизни в гармонии с природой», а суровая и изобретательная борьба за существование. Ружья у них не было, поэтому охотились с помощью копий, силков и ловчих ям на звериных тропах. Мясо было редчайшим праздником. Сын Дмитрий, обладавший фантастической выносливостью, мог по двое суток гнаться за раненным копьём маралом, чтобы добыть для семьи пищу и шкуры. Одежду ткали сами из конопли, которую выращивали на огороде. Летом ходили босиком, зимой — в лаптах из бересты, а позже научились выделывать кожу. Соль, сахар, хлеб — всего этого они не знали десятилетиями. Карп Осипович позже скажет, что жизнь без соли была «истинным мучением». Железные вещи ржавели и приходили в негодность, их заменяли берестяными туесами и коробами. Огонь добывали кресалом, свет давала лучина.
Хрупкость этого микромира стала ясна в голодный 1961 год. Холодный июнь со снегом погубил все посевы, в тайге не уродились ягоды и орехи. Ели кору, березовые почки, варили старые кожи. От истощения умерла мать, Акулина Карповна. Её последними словами были наставления детям: «Живите дружно. Рыть ямы — не забывайте. Без мяса вам не выжить». Ещё один неурожайный год — и семья вымерла бы полностью. Но следующий сезон был теплым.
В этой изоляции были и свои причудливые контакты с внешним миром, который они не понимали. В конце 1950-х они увидели на небе движущиеся «звёзды» — это были первые спутники. А через десять лет начались пуски ракет с Байконура. «Протоны» пролетали над их заимкой через восемь минут после старта, и отработанные ступени с грохотом падали в тайгу неподалёку. Однажды Лыковы увидели в небе три огненных шара с хвостами пламени, за которыми посыпались раскалённые куски металла. Перепуганные, они долго молились, думая, что начался апокалипсис. Так, не зная о холодной войне и покорении космоса, они становились невольными свидетелями её триумфов.
А потом пришли геологи. И их приход, сначала воспринятый как наказание, стал для Лыковых источником невиданных благ. Карп Осипович назвал подаренную соль «драгоценным божьим даром». Братья Савин и Дмитрий жадно разглядывали на базе обычный железный лом — металл на их заимке был на вес золота, два топора, сделанные в 1920-х, сточились почти до обухов. Электрическая лампочка казалась им чудом: они тыкали в стекло пальцами и ойкали. Но этот контакт принёс и смерть. В 1981 году, один за другим, с разницей в несколько недель, умирают трое детей: сначала Дмитрий, потом Савин, затем Наталья. Врач Игорь Назаров, наблюдавший за семьёй, считал причиной пневмонию, развившуюся на фоне полного отсутствия иммунитета к обычным для нас инфекциям. Их организмы, чистые от внешних вирусов, не смогли справиться с тем, что принесли гости. Агафья и её отец пережили эту трагедию, анализ их крови позже показал поразительное отсутствие антител к большинству болезней. Карп Осипович умер в 1988 году. Агафья осталась одна.
И вот здесь начинается самая загадочная часть её истории — не вынужденное заточение, а осознанный выбор. Она не была обречена. После смерти отца она связалась с дальними родственниками, даже ушла в старообрядческий монастырь, где прошла постриг. Но мирская жизнь, даже в религиозной общине, оказалась не для неё. Спустя несколько месяцев она вернулась на Еринат, сославшись на нездоровье и «идейные расхождения» с монахинями. Почему? Видимо, потому, что тайга для неё — не тюрьма, а единственно возможный храм. В одном из интервью она сказала важную вещь, раскрывающую суть её веры. Она не признавала учения некоторых староверов-беспоповцев о том, что священство на земле прекратилось: «Если бы священство прекратилось, прервалось, то давно бы и век прекратился. Гром грянул бы, и нас не было бы на этом свете. Священство будет до самого последнего Второго Христова пришествия». Она не бежит от мира, она — стоит на страже. Её жизнь на заимке — это непрерывная молитва, труд как служение, ожидание.
Но её отшельничество в XXI веке — это уже не абсолютная изоляция, а сложный, парадоксальный гибрид уединения и связи с миром. У неё нет паспорта, она принципиально отвергает «мирские» документы. Но у неё есть спутниковый телефон, по которому она звонит племяннику и приглашает его в гости с семьёй. Она не признаёт денег, но письменно обращается за помощью к губернаторам и бизнесменам. Её жизнь — объект пристального внимания: за ней присматривает заповедник «Хакасский», на территории которого находится заимка. Российский предприниматель Олег Дерипаска помог ей построить новый, тёплый дом, который в 2021 году освятил лично митрополит Корнилий, предстоятель Русской православной старообрядческой церкви, к которой Агафья присоединилась в 2011 году. Каждое лето к ней приезжают волонтёры-студенты из московского университета, чтобы помочь заготовить дрова — эту ежегодную акцию даже сняли в документальном фильме. Когда с космодрома Восточный запускают ракеты, траектории которых проходят над Хакасией, к ней заранее приезжают специальные люди, чтобы предупредить о шуме и предложить временную эвакуацию. Она всегда отказывается.
Её быт наполнен этими странными атрибутами современного отшельничества. Она просит через интернет пристроить в добрые руки родившихся у неё котят, давая им прозвища вроде «Черноморда». Она страдает от медведя, который не даёт выйти из избы, и духовник ищет ей помощника на зиму, оговаривая, что «многие там и месяца не выдержат» суровой тайги и строгости «игуменьи». Она отмечает Пасху со священниками, прилетевшими на вертолёте, но отказывается от вина. Её речь, сохранившая архаичные формы, стала бесценным материалом для филологов — в 2017 году был издан фундаментальный двухтомный «Словарь старообрядки Агафьи Карповны Лыковой».
Так кто же она? Жертва религиозного фанатизма, как писали о ней в советской прессе? Символ несгибаемой стойкости духа? Или живой памятник, существующий на стыке двух реальностей — той, что была, и той, что есть? Её жизнь ставит перед нами неудобные вопросы. Что такое свобода? Возможность выбирать из тысячи вариантов или решимость следовать одному-единственному пути, несмотря ни на что? Что такое прогресс? Всеобщее благо или сила, безжалостно стирающая целые миры? И где грань между подвигом веры и трагедией семьи?
Агафья Карповна не даёт ответов. Она просто живёт. Ранним утром, когда туман стелется по долине Ерината, она выходит из своего нового дома, пахнущего смолой и тёплым деревом, и смотрит на знакомые горы. У неё есть козы, которых надо подоить, собака, огород, где зреет та самая картошка, спасшая когда-то её семью. Есть иконы, перед которыми нужно совершить молитву. Есть воспоминания о тех, кого нет. И есть тишина — не та абсолютная, что была прежде, а новая, пронизанная далёким шумом вертолётов и эхом собственных мыслей. Она вписала свою жизнь в этот пейзаж, как букву в древнюю книгу. И пока её рука может перекреститься двумя перстами, эта книга — её мир — остается открытой. Всё остальное — лишь шум за окном, который нужно принять, потому что «раз пришли».