Надя стояла на стремянке, пытаясь дотянуться до верхней полки антресоли. В родительской квартире пахло пылью и старыми газетами — специфический запах застоя, который не выветривался даже при открытых окнах.
— Надюш, ну ты там скоро? — голос матери, Ирины Петровны, доносился из гостиной. — Юлечка звонила, они с мужем заедут вечером, надо бы стол накрыть. Ты в магазин успеешь?
Надя вытерла испарину со лба. Ей было сорок. Она работала начальником планового отдела на заводе, руководила коллективом в тридцать человек, но здесь, в родительской «трешке», мгновенно превращалась в подай-принеси.
— Успею, мам.
Она потянула на себя старую обувную коробку, туго набитую документами. Картон треснул, и содержимое посыпалось на пол. Паспорта на бытовую технику, гарантийные талоны на холодильник, купленный Надей три года назад, и плотный конверт формата А4.
Надя спустилась вниз, собирая бумаги. Конверт был не заклеен. Из него выглядывал уголок гербовой бумаги.
Она знала, что читать чужое нельзя. Но взгляд выхватил знакомую фамилию сестры.
Надя достала документ. Завещание. Свежее, февральское.
«...квартиру, находящуюся по адресу... а также дачный участок... завещаю дочери, Смирновой Юлии Викторовне...»
Надя перечитала дважды. Внутри стало пусто. Не больно, не обидно, а именно пусто, как в выключенном холодильнике.
В прошлом месяце она оплатила отцу лечение зубов. Сумма была такой, что пришлось отложить покупку зимней резины. Два года назад она сделала в этой квартире ремонт — полностью, от проводки до ламината. Юля тогда сказала: «Ой, у меня сейчас творческий кризис, денег совсем нет», и укатила на отдых в Сочи.
Надя аккуратно вложила лист обратно. Положила конверт на дно коробки, завалила сверху инструкциями от утюга.
— Надя! — снова крикнула мама. — Тебе список продуктов продиктовать или ты сама знаешь? Икры красной возьми, Юлечка любит.
Надя встала. Колени хрустнули. Она посмотрела на свои руки — маникюр, который она не обновляла три недели, потому что «надо помочь родителям с дачей».
— Знаю, мам, — тихо сказала она.
Вечером, после ужина, где Юля рассказывала о своих планах открыть студию йоги («Надо только помещение найти, папа обещал помочь с арендой»), Надя уехала домой.
Она села за кухонный стол. Открыла банковское приложение.
В разделе «Избранное» висел длинный список:
- «Мама ЖКХ»
- «Папа Интернет»
- «Дача Свет»
- «Родители Продукты» (перевод на карту)
- «Папа Лекарства»
Надя нажала «Редактировать».
Удалить. Удалить. Удалить.
Палец замер над пунктом «Лекарства». Отец действительно болел. Но потом она вспомнила довольное лицо сестры, уплетающей бутерброд с икрой. «Папа обещал помочь с арендой». Значит, деньги у отца есть. Просто это деньги не на лечение, а на любимую младшую дочь.
Удалить.
Она положила телефон экраном вниз. Ей казалось, что сейчас раздастся сирена. Но в квартире было тихо. Гудел холодильник. За окном шумели машины.
Первые две недели прошли в странном затишье. Родители не звонили. Надя тоже. Она знала этот сценарий: они думали, что она «дуется по пустякам» и скоро прибежит сама, с пакетами и извинениями.
Раньше так и было. Надя всегда чувствовала вину за то, что она «сухая и скучная», а Юля — «праздник».
Звонок раздался в десятых числах месяца. Надя была на совещании, увидела имя «Мама» и сбросила. Перезвонила только вечером.
— Ты почему трубку не берешь? — голос матери дрожал от возмущения. — Мы тут с ума сходим!
— Работала, мам. Что случилось?
— Что случилось?! Надя, у нас интернет отключили! Папа футбол смотреть не может! И квитанции пришли... Я в ящик заглянула, а там красные цифры предупреждений! Ты почему не оплатила? Забыла?
Надя подошла к окну.
— Я не забыла, мам. Я просто больше не буду платить.
Тишина в трубке была осязаемой. Надя слышала тяжелое дыхание матери.
— В смысле... не будешь? — растерянно спросила Ирина Петровна. — У нас же пенсия маленькая... Ты же знаешь, мы откладываем...
— Знаю. На помощь Юле.
— При чем тут Юля? — голос матери сорвался на визг. — Ты считаешь наши деньги?
— Нет, мам. Я считаю свои. Квартира теперь Юлина. Дача — Юлина. Всё наследство — ей. Я видела бумаги.
— Ты... ты рылась в вещах? — мать перешла в наступление. Лучшая защита — нападение.
— Я убиралась, мам. Как всегда. Так вот, раз Юля — владелица активов, пусть она их и обслуживает. Налог, коммуналка, ремонт — теперь это ее инвестиции.
— Но она же пока не может! — заплакала мать. — У нее нестабильный доход! Мы хотели её подстраховать! Ты сильная, ты пробивная, у тебя профессия, квартира! А она пропадет без поддержки!
— Вот пусть учится выживать.
— Доченька, коммуналка пришла, а денег нет... — мать сменила гнев на жалость. — Там же пени набегут. Надя, ну так нельзя с родными людьми...
— Попроси у Юли. Или возьми из тех, что папа отложил на аренду её студии.
Надя нажала «отбой». Руки тряслись так, что она не могла попасть ложкой в чашку с чаем. Ей было страшно. Ей было жалко их. Но она знала: если сейчас заплатит хоть копейку — всё вернется. И она снова станет удобной гужевой лошадью, на которой едут в светлое будущее любимой сестры.
Блокада длилась месяц. Надя знала через общих знакомых, что Юля пыталась продать что-то из своих брендовых сумок. Значит, прижало.
В конце ноября позвонила сама Юля.
— Ты довольна? — вместо приветствия. Голос злой, резкий. — Отца в больницу увезли. Прихватило сердце.
У Нади пересохло во рту.
— Куда?
— В кардиологию, в четвертую. Ему стентирование нужно. Врач сказал, по квоте очередь два месяца. А платно — можно завтра. Денег надо... — Юля назвала сумму, равную трем Надиным зарплатам. — У нас нет. Мама в истерике. Если он уйдет — это будет на твоей совести.
— А где ваши накопления? Где деньги на студию?
— Мы всё потратили! — крикнула Юля. — На жизнь, пока ты в позу вставала! Ты приедешь?
— Я приеду.
В больничном коридоре пахло хлоркой и какой то одеждой. Мать сидела на кушетке, постаревшая лет на десять. Юля стояла рядом, листая ленту в телефоне — нервно дергая.
Увидев Надю, мать подняла голову. В глазах не было раскаяния, только ожидание. Ожидание, что «старшая» сейчас всё решит.
— Надя... Врач сказал...
— Я знаю, — оборвала её Надя. — Я говорила с заведующим.
Она достала из сумки папку.
— Я оплачу операцию. И реабилитацию. И сиделку на первое время.
Мать всхлипнула, сложив руки в молитвенном жесте:
— Господи, спасибо! Я знала! Юля, видишь, сестра не бросила!
— Но есть условие, — Надя говорила тихо, но так, что Юля перестала тыкать в экран телефона. — Я плачу сейчас. Это — моя доля в наследстве, от которого вы меня отстранили. Я выкупаю здоровье отца. Но больше — ни копейки.
— Надя, как ты можешь торговаться сейчас? — возмутилась Юля.
— Я не торгуюсь. Я ставлю точку. С сегодняшнего дня все счета, продукты, лекарства — на тебе, Юля. Ты наследница. Береги родителей, они — твой капитал.
Надя подошла к кассе платных услуг. Она приложила карту к терминалу. Писк оплаты прозвучал как выстрел. Деньги, которые она копила на новую кухню, ушли.
Она вернулась к родным.
— Всё оплачено. Завтра в восемь утра операция.
— Ты останешься? — спросила мать, заглядывая ей в глаза. — Папа очнется, захочет тебя видеть...
— Нет. Мне завтра на работу. У меня отчетный период.
Надя поправила шарф. Ей хотелось обнять отца, сказать ему, что любит. Но она понимала: сейчас это будет воспринято как слабость. Как сигнал «всё по-старому».
— Выздоравливайте, — бросила она и пошла к лифту.
— Стерва, — донеслось ей в спину шепотом от Юли.
— Прагматик, — поправила её про себя Надя.
Она вышла на крыльцо больницы. Шел мокрый снег. Надя вдохнула холодный воздух. Было грустно. Но впервые за сорок лет она чувствовала, что никому ничего не должна.
Она достала телефон и заблокировала номер сестры. Мать оставила — на всякий случай. Но звук поставила беззвучный.
Теперь у неё начнется своя жизнь. Без наследства, без благодарности, но и без чужого груза на плечах.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!