Обычно собаки любят машины.
Машина значит: «поехали», «в парк», «на дачу», «к бабушке, которая дает колбасу, пока никто не видит».
Если собака упрямо сидит на асфальте и смотрит в другую сторону — это уже не про «боится железяки». Это что-то из взрослой жизни.
Я тогда как раз дописывал карту — типичный весенний день в клинике: линька, вакцинация, «доктор, у нас тут сопли», — когда под окнами раздался характерный мат на выдохе. Такой не громкий, но очень концентрированный. Как чайный пакетик, только это пакетик с ненавистью ко всему миру.
Я выглянул во двор.
У крыльца стояла серебристая машина, вымытая до стерильного блеска. Возле пассажирской двери — мужик лет сорока восьми, тот самый концентрированный мат в куртке. Перед ним на земле — овчарка. Сидит, как вкопанная, хвостом не виляет, на машину даже не смотрит. Лапы упёрты, поводок натянут, как струна.
— Жулька, в машину! — процедил мужик сквозь зубы. — Сказано же — поехали домой!
Жулька не шевельнулась. Уперлась в асфальт всем своим пастушьим прошлым.
Чуть поодаль стояла женщина — та самая, через которую в семейных историях обычно проходит молния. Держала в руках папку с анализами, смотрела то на собаку, то на мужа.
— Может, мы ещё раз её… ну… уговорим? — неуверенно предложила она.
— А мы сейчас кого уговариваем, — отрезал мужик, — собаку или психиатра?
Я понял, что это наши.
Вышел на крыльцо — не как герой, а так, мимоходом.
— Всё плохо? — спросил я, кивнув на Жульку.
— Да нет, всё нормально, — мужик автоматически скрутил мат в клубок и сунул внутрь. — Просто у нас… — он замялся, — собака машину боится. После ДТП.
Я посмотрел на овчарку.
Если бы она боялась, она хотя бы косилась на машину, облизывалась, дышала часто, пыталась уйти подальше. А эта смотрела… на хозяина. Точнее, поверх него. Как будто оценивает не железо, а состояние водителя.
— Боится? — переспросил я.
— Да! — мужик словно обрадовался возможности сказать это погромче. — Бояка у нас. Сидит, никуда не идёт. Раньше прыгала сама в багажник, сейчас как прибитая.
Жулька вздохнула и слегка перевела взгляд на меня: «ну вот опять».
— Давайте так, — предложил я. — Сделаем вид, что у нас ещё не закончился приём. Поднимемся наверх, поговорим. А машину… машину никуда не денут.
В кабинете мужчина представился:
— Андрей, — сказал он. — Это Лена, жена. А собака… ну, вы уже поняли, Жулька.
Лена села на стул аккуратно, положила папку на колени, как щит. Жулька устроилась у двери, но так, чтобы видеть и меня, и Андрея. Лежала, но на наполовину согнутых лапах — готовая в любой момент вскочить.
— ДТП когда было? — спросил я.
— Два месяца назад, — ответил Андрей. — Вечером. Мы с ней с дачи ехали. Я за рулём, она сзади. Как обычно. И тут… — он сжал кулаки. — Один придурок решил, что мигающий жёлтый — это приглашение на смертельный аттракцион. Вылетел на перекрёсток, я по тормозам… ну, короче, удар пришёлся нам в бок.
Лена вздрогнула, хотя слышала эту историю наверняка уже раз двадцать.
— Нас крутануло, — продолжил Андрей. — Стекло, подушки… Я сознание не потерял. Слышу — он матерится, кто-то орёт… А у меня одна мысль: «Где собака?»
Он вдруг посмотрел на Жульку, как тогда, на перекрёстке.
— Жулька была под сиденьем, — тихо сказала Лена. — Вся в стекле, но целая. Только дрожала.
— Я её достал, — сказал Андрей. — На руки, на улицу. Она мне в шею вцепилась когтями. Потом… скорую, гайцы, это всё. Ну и всё вроде. Живы.
«Живы» он сказал так, будто это не плюс, а странное недоразумение.
— А дальше? — спросил я.
— Дальше она в машину не идёт, — пожал плечами Андрей. — Я её к машине — она упирается. Я аккуратно — она села. Я жёстко — скулит. Но не заходит, хоть ты тресни.
— Я ей говорю: «Жулька, да ты что, всё, страшное позади», — вмешалась Лена. — А она смотрит на Андрея вот так, — Лена повторила взгляд собаки: прямо, пристально, — и не идёт. Меня ещё слушается, может круг вокруг машины пройти. Но если Андрей за руль садится… всё. Конец фильма.
Я откинулся на спинку стула.
— Андрей, — сказал я. — А вы после аварии сами-то как за руль сели?
Он фыркнул:
— Нормально. Я же не баба, чтобы дрожать. Машину починили, страховка, всё. Надо — поехал.
Лена при этом закатила глаза так, что я мысленно поставил ей плюс за честность.
— Нормально — это как? — уточнил я.
— Ну… — Андрей задумался. — Сначала, конечно, нервничал. Сигналят все, козлы. Лезут, подрезают. Я теперь… внимательнее стал. И жёстче. Если кто лезет — не пускаю. Хватит. Один уже вылетел — два раза в одну яму меня жизнь не загонит.
Жулька тихо фыркнула.
Я представил его за рулём: челюсть сжата, пальцы вцепились в руль, глаза сканируют каждый поворот, внутри постоянно крутится: «только попробуй». Машина как бы едет, но на самом деле летит кусок сжатого нерва.
— То есть вы сейчас за рулём… — я поискал слово, — бодрее?
— Я внимательный! — огрызнулся он. — Я теперь никого не прощаю. Поставили, значит, идиотов за руль, так пусть хоть от меня научатся.
Лена тихо сказала:
— Он орёт, Пётр. Всю дорогу. На всех. Даже если окна закрыты. Стёкла не выдержат скоро.
Андрей дернул плечом:
— Ну и что? Я же не на неё кричу.
Я посмотрел на Жульку. Та изобразила самый собачий в мире вздох: «ага, расскажите это носу, который живёт у меня в голове».
— Андрей, — сказал я, — вы уверены, что после аварии боится именно она?
Он замолчал. На секунду в комнате стало очень тихо.
— Я — не боюсь, — медленно повторил он. — Меня бесит. Другие.
— Сильное топливо, — кивнул я. — Злость. Только вот беда. У людей есть привычка не замечать, как они закипают. А у собак такой привычки нет. Они чётко знают: рядом с человеком сейчас безопасно или нет.
— Я ей никто плохого не сделал, — упрямо сказал Андрей. — Ни разу не ударил, поводком не бил.
Это, кстати, правда. По повадкам Жульки было видно: ни рука, ни поводок по ней никогда не прилетали.
— Чтобы собака чувствовала себя плохо, не обязательно её бить, — спокойно ответил я. — Достаточно каждый раз садиться за руль так, будто вы едете на войну.
Лена чуть слышно «угукнула».
— Гормоны стресса, — продолжил я. — Запах адреналина, изменение дыхания, тон, в котором вы материте весь мир, — всё это для неё сигнал. «Рядом с этим человеком сейчас опасно». Не потому, что вы её обидите. А потому что вы несётесь насквозь.
Андрей скрестил руки на груди.
— То есть это я виноват, да? — спросил он тем тоном, которым обычно заканчиваются семейные ссоры.
— Я не про «виноват», — сказал я. — Я про «с тобой сейчас страшно». Ей. Может быть, и тебе самому, кстати, тоже, просто ты это называешь не страхом, а справедливой яростью.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но выдохнул только воздух.
Жулька поднялась, подошла ко мне и положила голову мне на колено. Мол, «ты уже почти допёр, продолжай».
— Давайте так, — предложил я. — Мы сейчас не будем психоанализом заниматься. Мы занимаемся собаками. У нас пациент — Жулька. Мы можем попробовать помочь ей. Но для этого нужно одно страшное слово.
— Какое ещё? — насторожился Андрей.
— «Спокойно», — ответил я. — Не ей. Вам.
Я не волшебник, я всего лишь ветврач. У нас нет таблеток «от злого водителя». Есть только длинные разговоры и упражнения, в которых главное лекарство — действия человека.
Мы начали с маленького.
Первое: машины. Я попросил Лёнy приезжать к клинике с Жулькой, но так, чтобы Андрей первые пару раз вообще не подходил к машине. Пусть собака просто видит, что железяка стоит, никого не убивает, её никто туда не тащит. Это скучно, зато честно.
Второе: поводок. Андрей держал его так, будто это тормозной трос. Белые пальцы, натяжение — полметра, и уже струна. Для собаки такой поводок — ясный сигнал: человек напряжён, жди беды.
Я показал, как опустить руку, ослабить петлю, дать Жульке возможность самому делать шаг вперёд — и самому отступать.
— Я так не привык, — буркнул Андрей. — Она же тогда рванёт, мало ли что.
— А вы боитесь отпускать контроль, — заметил я. — Странно, да? После аварии.
Лена ухмыльнулась в кулак.
Неделя ушла на то, чтобы просто ходить вокруг машины. Иногда Андрей садился за руль… и ничего не происходило. Он просто сидел, молчал, иногда даже включал радио — не новости, от которых у среднего гражданина подгорает мозг, а музыку. Жулька лежала рядом и делала вид, что ей всё равно. Но это был уже прогресс: раньше она при виде его за рулём сразу разворачивалась задом к машине.
Потом мы добавили следующий уровень ада: заведённый двигатель.
Тут, честно говоря, пришлось чуть не поссориться.
Андрей по привычке хватал руль так, будто сейчас стартует в Формуле-1. Лена сидела рядом, как сапёр, который уже привык, что кое-где всё равно рванёт. Жулька — снаружи, на поводке, дыхание учащается.
— Стоп, — сказал я, подойдя к машине. — Вы сейчас ведёте себя так, будто трёхминутная стоянка на холостых — это сражение за Сталинград. Расслабьте плечи. Дёрнете — выключаем зажигание.
— Я не могу просто «расслабиться», — раздражённо ответил Андрей. — У меня так не работает.
— Тогда делайте вид, — сказал я. — Для начала этого хватит.
Он фыркнул, но попробовать согласился.
Собственно, в этот момент и стало видно, что взрослые мужики с системой в голове гораздо обучаемее некоторых щенков.
Через пару минут мотор работал тихо, Андрей сидел, не вцепляясь в руль, только пальцы иногда выдавали — сжимались. Лена смотрела на него, как на фокусника.
Жулька… просто стояла. Не ложилась, но и не тянулась убежать.
— Видите? — кивнул я. — Она читает не звук мотора, а звук вас.
Андрей ничего не ответил. Но я заметил, как он украдкой посмотрел на отражение в стекле: впервые, наверное, за всё время — не как на машину, а как на себя в машине.
Первую попытку зайти в салон мы устроили только через три недели. Я, честно, думал, что Андрей сорвётся раньше — рванёт, заорет: «Да сколько можно, собака тупая!» Но нет. Он упёртый оказался, в хорошем смысле. Может, потому что это была единственная сфера, где он ещё мог себя чувствовать ответственным и полезным.
Мы выбрали день потише. Без дождя, без гудков во дворе.
— Сегодня просто запрыгиваем — и сразу выходим, — объяснил я. — Никаких поездок. Это не про «поехали куда-то». Это про «внутри машины можно находиться и не умереть».
Лена взяла поводок. Андрей сел на заднее сиденье, а не за руль.
— Почему не за руль? — удивился он.
— Потому что пока вы за рулём, вы — триггер, — ответил я. — Для неё. Сначала уберём главную страшилку — вашего внутреннего гонщика. Потом уже вернём.
Жулька сомневалась ровно три секунды. Потом посмотрела на Лену, потом на Андрея, который впервые сидел сзади и ни на кого не рычал, и запрыгнула. Напряжённо, но решительно.
Мы тут же похвалили, угостили, вышли. Никаких попыток удержать: «ну раз зашла, давай сразу километров пятьсот намотаем».
Нет, это тоже важный момент: собак — как и людей — легко обмануть один раз. Причём навсегда.
Так мы делали несколько дней: зашли — постояли — вышли.
Андрей, кстати, в эти дни тренировался отдельно: садился за руль один и пытался ехать, не матерясь на каждого, кто забыл включить поворотник. По его словам, это было сложнее, чем любая полоса препятствий.
— Я когда молчу, — жаловался он мне как-то, — мне кажется, что я проглатываю обиду за обидой. Как будто все вокруг уроды, а я один пытаюсь быть приличным идиотом.
— Добро пожаловать в мир людей после травмы, — сказал я. — Злость — понятна. Только рядом с вами в этот момент собака, а не психотерапевт.
К первой полноценной поездке мы подошли где-то через месяц. Не быстро, зато без насилия.
Андрей, конечно, пытался торговаться:
— Пётр, ну это же смешно. Раньше мы с ней в Питер за ночь доезжали, а теперь мы вокруг квартала кружим, как дворовые.
Я пожал плечами:
— Зато никто из двоих не дрожит. Ни вы, ни собака.
В тот день он сел за руль. Лена сзади с Жулькой. Я — рядом. В такой компании даже если кому-то захочется устроить гонки, совесть сама нажмёт на тормоз.
— Так, — сказал я. — Правила: едем медленно. Без резких обгонов. Мат — только в голове, если очень приспичит. Жулька, если что — смотрит на меня, а не на ваши белые костяшки пальцев.
Андрей нервно усмехнулся, завёл мотор.
Первые сто метров он был сама концентрация. Я чувствовал, как дрожит воздух в салоне: старое «я контролирую всё» сражалось с новым «я пытаюсь быть спокойным».
Но собака… сидела спокойно. Сначала на полу, потом сама поднялась и положила морду на край кресла. Следила за тем, что творится на улице, а не за тем, что творится внутри хозяина.
На втором круге по кварталу Андрей неожиданно расслабил плечи. В прямом смысле: я увидел, как они опустились. И в зеркале впервые за всё время мелькнуло не «мы сейчас всех победим», а нормальное человеческое лицо.
— Ну как? — спросил я.
— Никак, — буркнул он. — Просто еду.
— Вот! — сказал я. — Это и есть лучшая похвала для машины. Чтобы было «просто еду», а не «выхожу на поле боя».
Лена сзади тихо хихикнула.
— Жулька, глянь, папа поехал как обычный человек, а не как Фуриосо, — прошептала она.
Жулька в ответ обдала Андрея взглядом: «ну-ну, я запомню».
Поездка заняла минут десять. Никаких подвигов. Ни одной резкой реакции. Однажды какой-то джип подрезал нас у магазина, и я всем телом почувствовал, как в Андрее рвануло старое. Пальцы дернулись, вдох стал резким. Он уже готов был выдать всё, что думает о чужих родителях…
И в этот момент Жулька, не глядя, ткнулась ему носом в плечо сзади. Тихо, мягко. Как будто сказала: «эй, мы же договорились».
Андрей выдохнул.
И промолчал.
Это был маленький подвиг, который никто во дворе не заметил. Но для собаки и для него самого — важнее всех красных дипломов.
Пара месяцев спустя они вновь заглянули в клинику — уже не по поводу «она в машину не идёт». Просто на плановый осмотр.
Во двор они въехали спокойно. Обычная парковка, обычная машина. Дверь открылась, Жулька выпрыгнула первой, встряхнулась и оглянулась на Андрея с тем самым нормальным рабочим выражением: «так, что у нас по плану?».
— Ну что, — сказал я, когда они зашли, — как наша автомобильная терапия?
Андрей пожал плечами. Но на этот раз в этом жесте не было злости.
— Ездит, — сказал он. — И я тоже. Иногда до сих пор… — он замялся, — завожусь. Но она напоминает.
— Как? — спросил я.
— Садится и смотрит в зеркало, — ответил он и чуть улыбнулся. — У меня там, знаете, заднего вида. Если я начинаю заводиться, она меня взглядом сверлит. Хуже любого гаишника.
Жулька в этот момент подошла ко мне и сунула нос в ладонь. Типа: «всё по плану, доктор».
— Вы знаете, — неожиданно сказала Лена, — мне иногда кажется, что это ДТП нам с Андреем… ну, как бы перезапустило мозги. До аварии он тоже ездил на злости, просто мы не замечали. А после — стало видно. Потому что собака отказалась в это играть.
Я кивнул.
Животные вообще часто первыми отказываются играть в наши игры. Мы можем называть своё состояние «характер», «принципиальность», «строгость», «так надо в жизни». А собака просто не заходит в машину. Или не идёт в комнату. Или уходит из-под руки.
— Иногда, — сказал я, — поводок нужен не для того, чтобы держать собаку. А чтобы понять, как сильно мы сами натянули жизнь. У вас после аварии поводок превратился в ручник. Вы тянули его изо всех сил, чтобы снова не влететь. Но вместе с этим тормозили всё — и себя, и её.
Андрей вздохнул.
— Когда она первый раз снова села в машину, — признался он, — я ехал и думал: «если сейчас опять что-то случится, я себе этого не прощу». А потом… ну, вот эта история с джипом, помните? — он усмехнулся. — И Жулька мне в плечо. И я понял, что у меня выбор: либо ещё десять лет жить на крике, либо научиться дышать.
— И вы?..
— Я учусь, — сказал он. — Но с ней легче. Она как индикатор. Если она зевает и ложится — значит, всё нормально. Если сидит и смотрит… значит, я опять придумал себе врагов.
Жулька, словно в подтверждение, потянулась и громко зевнула.
Мы посмеялись.
Когда они ушли, я долго смотрел в окно, на их машину, которая медленно выехала со двора. Никаких визгов тормозов, никаких резких рывков. Просто обычная машина в череде других.
И думал о том, что после каждого нашего внутреннего ДТП — неважно, на дороге оно случилось или в жизни — у нас два варианта.
Можно всю дорогу ехать на злости, доказывая миру, какой он неправый.
А можно однажды заметить, что даже собака отказывается с тобой садиться в одну машину.
И если честно, иногда именно собака — единственный, кто в такие моменты имеет смелость сказать:
«Я так больше не поеду. Хочешь — исправляйся. Я подожду у бордюра».