Стены зала заседаний Комитета по Ленинским премиям, обитые темным дубом, десятилетиями впитывали в себя запах воска, табака и тихой, почти осязаемой осторожности. Здесь привыкли говорить эзоповым языком, где важнее было не то, что сказано, а что опущено между строк. Обычный день, ничего не предвещало. На столе лежал скромный том журнала «Новый мир». В нем — повесть «Один день Ивана Денисовича». Никто не знал тогда, что эти страницы станут брешью в стене молчания, а тихий голос женщины-редактора прозвучит громче министерского крика.
Один день из тысяч — день, когда советская литература в очередной раз встала перед выбором: остаться верной себе или снова отречься от правды.
История, рассказанная Зоей Богуславской, — это не протокол заседания, а притча о том, как искреннее слово, даже задавленное аппаратом, продолжает жить в тех, кто осмелился его услышать.
«Один день Ивана Денисовича»: тихий триумф «лагерной прозы»
Начало 1960-х. Оттепель. Казалось, воздух страны, еще не оправившейся от сталинизма, начал медленно, но необратимо меняться. Главный редактор «Нового мира» Александр Твардовский, рискуя всем, пробился к самому Хрущеву с рукописью рязанского учителя физики — Александра Солженицына.
Повесть о простом заключенном Щ-854, проживающем всего один день от подъема до отбоя, произвела эффект. Казалось бы, о лагерях уже писали — Шаламов, Гинзбург. Но Солженицын нашел иную интонацию — не пафосную, не обличительную, а буднично-человеческую. Его Иван Денисович Шухов не герой и не жертва в высоком смысле; он — человек, пытающийся сохранить достоинство в условиях, где для этого нет ни единой возможности. Он радуется лишней миске баланды, гордится хорошо уложенной кладкой и боится карцера. Эта пронзительная обыденность и стала главным открытием.
«Страницы «Нового мира» , где она была опубликована, были разорваны в клочья от желающих прочитать», — вспоминала Зоя Богуславская.
Тираж журнала передавали из рук в руки, перепечатывали на пишущих машинках, зачитывали вслух в дружеских компаниях. Казалось, повесть, получившая негласное благословение «сверху», обречена на успех. На волне этого всенародного признания ее и выдвинули на соискание Ленинской премии — высшей государственной награды в области искусства.
Читайте также: «Как Лермонтов вошёл в историю военного дела в России: любимый поэт Путина и командир первого русского спецназа»
Почему Солженицын был обречён ещё до начала обсуждения
Вот тут-то и начинается самое интересное. Как вспоминает Богуславская, атмосфера в комитете поначалу была благодушной. Она, как заведующая литературным отделом, подготовила обзор прессы — сводку восторженных откликов. Не было ни одного критического слова. Казалось, исход предрешен.
И вдруг взял слово министр РСФСР некой отрасли (в мемуарах часто опускают его должность, оставляя просто фамилию — Попов). Человек, далекий от литературы, «абсолютный профан в искусстве», как назвала его Богуславская. Его речь была не просто критикой; это был разнос, истеричный и злой. Он обрушился на повесть, а затем перешел на составительницу обзора.
«Кто написал эту комплиментарную и лживую оценку в этом обзоре?!» — закричал он, обращаясь к Богуславской.
В зале повисла гробовая тишина. Все понимали абсурдность происходящего: еще вчера повесть хвалили «на самом верху», а сегодня ее топили с такой яростью, словно она была вражеской диверсией. Это был момент, когда система показала свое истинное лицо: не важно, что вчера одобрял генсек; важно, куда дует ветер сегодняшней конъюнктуры.
За Солженицына и против крика: бунт редактора в день триумфа писателя
И вот тут случилось немыслимое. Молодая женщина, от которой ждали либо слез, либо униженных оправданий, поднялась. Не для того, чтобы извиниться или отречься. Она выпрямилась и сказала тихо, но настолько четко, что слова упали, как капли в колодец тишины:
«Товарищ Попов, вы имеете право меня уволить, но я не позволю на себя кричать», – отчеканила Богуславская.
В этой фразе — весь смысл истории. Это был вызов не просто грубому начальнику. Это был вызов самой системе, где правда всегда была наемницей сиюминутной выгоды, где слово «продажно» по определению, а человеческое достоинство — роскошь, которую могут позволить себе лишь безумцы. Она не спорила о литературе, она отстаивала право на уважение к себе и к своему труду, который был честно выполнен.
Конечно, премию Солженицыну не дали. Инцидент «замяли».
Богуславская свою должность, вопреки ожиданиям, сохранила — система иногда милостива к тем, кто проявил характер, возможно, увидев в этом не политическую крамолу, а «всего лишь» женскую обиду. Но суть не в этом.
Почему Солженицын так и не получил премию, но победил без неё
История Зои Богуславской — не о победе. Солженицын премии не получил, сама она не стала героем самиздата. Это история о маленькой, но принципиальной человеческой победе в ситуации тотального поражения здравого смысла.
Ее поступок был важен не масштабом, а мотивом.
«Я никогда не позволяла себе отрекаться от собственного «я», — сказала она позже.
В мире, где от людей ежедневно требовали отречения — от совести, от памяти, от правды — это была редкая и драгоценная позиция.
Тот день в комитете стал прологом. Солженицын, не получив премии, получил нечто большее — статус совести нации. А его повесть, от которой так старательно открестились чиновники, осталась в истории не как «лагерная», а как человеческая, христианская по духу, где в самом аду бесчеловечности герой умудряется остаться человеком.
Иван Денисович прошел свой день, «почти счастливый». Зоя Богуславская прошла свое заседание, сохранив достоинство. А система, ломавшая их обоих, в итоге развалилась, оставив после себя лишь пыльные протоколы да память о тех, кто в кромешной тьме не дал погаснуть своей внутренней свече. В этом — высшая правда и высшая награда, куда более весомая, чем любая, даже самая почетная, премия.
Изображение создано при помощи ИИ.