Маргарита Степановна обожала воскресенья. Для неё это был не просто выходной, а день триумфа, день, когда её большая «империя» — семья — собиралась под одной крышей. Она всегда тщательно готовилась: накрахмаленная скатерть, фамильное серебро, аромат запечённой утки с яблоками, который должен был вызывать у гостей чувство уюта и одновременно благоговения перед её хозяйственностью.
Но это воскресенье было особенным. Сегодня Маргарита Степановна планировала не просто обед, а экзекуцию.
— Мама, ты уверена, что нужно звать тётю Люсю и дядю Витю? — Артём зашёл на кухню, поправляя манжеты рубашки. Его голос звучал ровно, даже слишком спокойно для человека, чью личную жизнь собирались препарировать прилюдно.
— Артёмка, ну что за вопросы? — Маргарита Степановна обернулась, прижимая к груди салатник с оливье. Её лицо приняло выражение скорбной мученицы. — Мы — семья. У нас нет секретов. К тому же, Люся всегда говорила, что со стороны виднее. А то, что происходит в твоём доме… точнее, в этой квартире, которую я тебе помогла купить… это уже выходит за все рамки.
Она сделала паузу, ожидая, что сын начнёт оправдываться или хотя бы спросит, что именно «выходит за рамки». Но Артём лишь кивнул и посмотрел на часы.
— Алина скоро будет. Она задерживается в аптеке.
— Опять её вечные отговорки! — Маргарита всплеснула руками. — Аптека, работа, головная боль… А мать родная в это время стоит у плиты, чтобы накормить неблагодарную невестку. Ты посмотри на себя, Тёма. Ты осунулся. Глаза потухли. Эта женщина высасывает из тебя все соки.
Артём ничего не ответил. Он подошёл к окну и долго смотрел на серый двор, где редкие снежинки кружились в свете фонарей. В его кармане лежал смартфон — маленький, холодный предмет, который сегодня должен был стать его главным оружием.
Гости начали прибывать к пяти часам. Тётя Люся, шумная женщина с копной рыжих волос, пахнущая дешёвыми духами и сплетнями, пришла первой. За ней подтянулся дядя Витя, вечно молчаливый и во всём соглашающийся с женой. Пришли и младшая сестра Маргариты с мужем. Атмосфера в гостиной была наэлектризована. Маргарита Степановна порхала между гостями, подливая домашнюю наливку и вполголоса «исповедуясь» каждой паре ушей.
— Вы же знаете, я не конфликтная, — шептала она Люсе, многозначительно косясь на дверь. — Но терпеть это хамство больше невозможно. Она же ему не готовит! Сын на одних пельменях сидит. А как она со мной разговаривает? «Маргарита Степановна, не заходите в спальню без стука». В доме моего сына!
— Кошмар, — качала головой Люся, уже настроенная против невестки. — Никакого уважения к старшим. Нынешняя молодёжь совсем берега попутала.
Наконец, в прихожей раздался звук открывающегося замка. Разговоры в комнате мгновенно стихли. Вошла Алина. Она выглядела уставшей: бледная кожа, тёмные круги под глазами, промокшие сапоги.
— Здравствуйте всем, — тихо сказала она, пытаясь улыбнуться. — Извините, был наплыв покупателей, не могла уйти раньше.
— Ну конечно, работа — это святое, — с приторной улыбкой отозвалась Маргарита Степановна, выходя в коридор. — Проходи, деточка. Мой руки и садись. Мы как раз собирались обсудить один важный вопрос. Семейный, так сказать.
Алина бросила быстрый взгляд на Артёма. Тот едва заметно кивнул ей, и в этом жесте было что-то такое, чего Маргарита Степановна не заметила — странная, холодная решимость.
Обед начался в гнетущей тишине. Слышен был только стук вилок о тарелки. Маргарита Степановна сидела во главе стола, как королева на троне. Она выждала, пока все доедят первое блюдо, а затем отложила салфетку и торжественно подняла бокал.
— Друзья, родные… — начала она, и её голос задрожал от напускного волнения. — Я собрала вас здесь не просто так. Моё сердце обливается кровью. Я всю жизнь положила на воспитание Артёма. Вы знаете, как мне было непросто после смерти мужа. И я надеялась, что в его доме я найду покой и радость. Но вместо этого я нашла стену. Стену холода, неуважения и… — она сделала паузу, глядя в упор на Алину, — откровенной злобы.
Алина замерла с вилкой в руке. Родственники за столом зашептались.
— Риточка, ну что ты такое говоришь? — подала голос тётя Люся. — Неужели всё так плохо?
— Хуже, Люсенька. Намного хуже. Алина считает, что я здесь лишняя. Она настраивает сына против матери. Она выживает меня из их жизни. Вчера она заявила мне прямо в лицо, что я «разрушаю их брак». Представляете? Я! Мать, которая дала им всё!
Маргарита Степановна картинно прижала платок к глазам.
— Поэтому, — она резко выпрямилась, и её голос стал стальным, — я больше не намерена это терпеть. Артём, сынок. Я долго молчала, но сегодня, при всех наших близких, я ставлю вопрос ребром. Выбирай: или я — твоя мать, которая тебя вырастила и всегда будет на твоей стороне, или она — женщина, для которой ты просто удобный вариант. Если она остаётся в этом доме, я ухожу навсегда и вычёркиваю тебя из своей жизни. Решай сейчас.
В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как на кухне капает кран. Все глаза обратились к Артёму. Тётя Люся сочувственно вздохнула, дядя Витя нахмурился. Все ждали привычного: «Мам, ну не начинай, давай поговорим…». Они ждали, что он начнёт умолять о прощении или заставит Алину извиняться.
Но Артём медленно отодвинул тарелку. Он не выглядел расстроенным. Напротив, на его губах играла странная, почти пугающая полуулыбка.
— Или ты, или она? — переспросил он, глядя матери прямо в глаза.
— Именно так, — отрезала Маргарита Степановна, уверенная в своей победе. — Я не шучу.
— Хорошо, мам. Я тебя услышал. Но перед тем, как я дам окончательный ответ, я хочу, чтобы наши гости узнали правду. Не ту правду, которую ты им рассказываешь по телефону три раза в день, а настоящую.
Артём не спеша достал из кармана телефон и положил его в центр стола, прямо на белую скатерть.
— Знаете, — обратился он к притихшим родственникам, — я полгода записывал наши «семейные беседы». Просто на всякий случай. Потому что начал сомневаться в собственной адекватности. Давайте послушаем вместе?
Лицо Маргариты Степановны на мгновение дрогнуло, но она тут же взяла себя в руки.
— И что там может быть? Твои капризы? Пожалуйста, включай! Пусть все увидят, как ты относишься к матери!
Артём нажал на экран. По комнате разнёсся звук помех, а затем — чёткий, резкий голос Маргариты Степановны, записанный всего неделю назад, когда Артёма якобы не было дома.
— «Слушай меня сюда, нищенка», — раздалось из динамика. Гости вздрогнули — это был не тот нежный голос, которым Маргарита только что вещала о любви. — «Если ты думаешь, что забеременеешь и удержишь его — ты ошибаешься. Я найду способ, как выкинуть тебя отсюда. Я вчера специально разбила ту вазу и сказала Артёму, что это ты её задела в пьяном виде. Он мне верит. Он всегда мне верит...»
Маргарита Степановна медленно начала бледнеть. Её рука, тянувшаяся к бокалу, замерла в воздухе.
В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Тетя Люся, которая секунду назад сочувственно кивала Маргарите Степановне, замерла с поднесенным к губам бокалом. Дядя Витя нахмурился и внимательно посмотрел на сестру жены, словно видел её впервые.
Маргарита Степановна сидела неподвижно, её лицо приобрело землистый оттенок. Она судорожно соображала, как обернуть ситуацию в свою пользу.
— Это… это вырвано из контекста! — наконец выдавила она, пытаясь придать голосу прежнюю властность, но связки подвели, и получился жалкий писк. — Артём, как ты мог? Шпионить за собственной матерью? Это же подло! Это низко!
— Подло, мама? — Артём спокойно пролистал список аудиофайлов. — Подло — это врать мне каждый день. Подло — это обвинять мою жену в том, чего она не делала, и методично разрушать её психику. Но давай послушаем дальше. Тут есть запись от прошлого месяца. Помнишь, когда Алина «случайно» потеряла свои золотые сережки, подарок её покойной бабушки?
Он нажал на воспроизведение.
Из динамика снова донесся голос Маргариты Степановны, на этот раз приглушенный, будто она говорила по телефону:
«Да, Людочка, представляешь? Спрятала их в коробку с крупой на самой верхней полке. Пусть поищет. Вечером скажу Тёме, что видела, как она их в ломбард носила — мол, долги у неё какие-то девичьи. Он её за это по головке не погладит. Главное — капать на мозги по чуть-чуть, по капле. Глядишь, к весне и разбегутся».
Тетя Люся поперхнулась наливкой и громко закашлялась. Алина, сидевшая рядом с мужем, опустила голову. Её плечи мелко дрожали — не от плача, а от нервного истощения, которое копилось месяцами. Она вспомнила тот вечер: как Артём смотрел на неё с подозрением, как она обыскала весь дом и плакала от бессилия, не понимая, куда могла деться единственная память о бабушке.
— Маргарита… — пробасил дядя Витя. — Ты что, серьёзно это? Сестру свою, Люду, в это впутала?
— Это была шутка! — выкрикнула Маргарита, вскакивая со стула. — Неудачная шутка! Я хотела проверить её реакцию, хотела понять, дорожит ли она семейными ценностями! Артём, выключи это немедленно! Я твоя мать! Я тебя родила, я ночи не спала!
— Ты всегда прикрываешься тем, что ты меня родила, — Артём встал вслед за ней. Он казался выше и сильнее, чем обычно. — Но материнство — это не лицензия на уничтожение чужих жизней. Ты хотела устроить суд? Ты его устроила. Вот только на скамье подсудимых сегодня не Алина.
Он включил следующую запись. Дата — две недели назад. Звук открывающейся двери, шаги.
«Ой, Алина, ты уже пришла?» — голос Маргариты на записи был медовым, но через секунду, когда дверь в комнату, судя по звуку, закрылась, он превратился в шипение. — «Слушай меня, деточка. Ты тут никто. Квартира куплена на деньги от продажи бабушкиного наследства, и я сделаю так, что ты вылетишь отсюда с одним чемоданом. Я уже нашла Артёму другую. Дочку моей коллеги. Образованная, из хорошей семьи, не чета тебе, аптекарше. Так что начинай паковать вещи, пока я добрая».
В гостиной стало невыносимо душно. Родственники начали переглядываться. Младшая сестра Маргариты, которая всегда считала её образцом для подражания, прикрыла рот рукой.
— Ты нашла мне другую? — Артём горько усмехнулся. — Мам, ты серьезно? Ты планировала мою жизнь за моей спиной, как будто я — твоя собственность, а не человек?
— Я хотела тебе добра! — закричала Маргарита Степановна, переходя в атаку. — Она тебе не пара! Она серая мышь! Она тебя не ценит! А я… я единственная, кто тебя любит по-настоящему!
Она обвела присутствующих безумным взглядом, ища поддержки.
— Люся! Витя! Ну что вы молчите? Вы же знаете, какая она… она… неблагодарная! Я ей помогала, я ей советы давала!
— Какие советы, Рита? — тихо спросила Люся. — Про ломбард? Про то, как вещи прятать? Господи, а я-то слушала тебя, верила, что невестка у тебя монстр. Мне перед девчонкой сейчас стыдно до смерти.
Алина наконец подняла глаза. В них не было злости — только бесконечная усталость.
— Маргарита Степановна, — негромко произнесла она. — Я ведь правда пыталась. Я записывала ваши любимые рецепты, я терпела ваши визиты в семь утра, я молчала, когда вы переставляли мебель в нашей спальне. Я думала, что это просто такая сложная любовь к сыну. Но вы… вы просто злой человек.
— Молчи! — Маргарита ударила ладонью по столу так, что зазвенели тарелки. — Ты не смеешь меня судить! Ты здесь никто! Артём, ты слышал ультиматум? Или я, или она! Выбирай! Прямо сейчас! Иначе я уйду, и ты больше никогда не увидишь мать!
Она стояла, выпрямив спину, ожидая, что этот проверенный годами прием сработает. Она была уверена: он не решится. Он же её Тёмочка. Он послушный. Он не сможет жить с этим чувством вины.
Артём посмотрел на телефон, потом на жену, а затем перевел взгляд на мать. Его лицо было спокойным, как гладь озера перед заморозками.
— Знаешь, мам, — начал он, и в его голосе не было ни капли колебания. — Ты сегодня совершила большую ошибку. Ты думала, что соберёшь зрителей для её унижения, а на самом деле собрала свидетелей своего позора.
Он сделал паузу, и Маргарита Степановна непроизвольно подалась вперед, надеясь услышать заветное «останься».
— Ты спросила: ты или она? Мой ответ был готов давно, еще когда я услышал первую запись. Но я хотел, чтобы ты сама довела этот спектакль до конца. Чтобы никто потом не сказал, что я выставил тебя за дверь без причины.
Артём подошел к прихожей и вынес оттуда чемодан. Он был старым, коричневым — тем самым, с которым Маргарита Степановна когда-то переезжала к ним «на недельку», затянувшуюся на два года.
— Вот твой выбор, мама. Алина — моя семья. Моя настоящая семья. А ты… ты просто человек, который так и не научился любить никого, кроме своего эго.
Маргарита Степановна побледнела так, что стала похожа на гипсовую статую.
— Ты… ты выгоняешь меня? При всех?
— Нет, мама. Ты сама поставила ультиматум. Ты сказала: «Если она остаётся, я ухожу». Она остаётся. Значит, ты уходишь. Всё логично. Так, как ты любишь.
Он поставил чемодан у двери.
Гости начали поспешно вставать из-за стола. Праздник был окончательно испорчен, но никто не спешил утешать «пострадавшую» хозяйку. Тетя Люся молча накинула пальто, даже не взглянув на подругу. Дядя Витя кивнул Артёму, в этом кивке читалось мужское одобрение.
— Рита, тебе лучше поехать к себе, — сухо сказала сестра. — Тебе есть о чем подумать. Если то, что на записях — правда… то тебе нужно лечиться, а не невестку воспитывать.
Когда дверь за последним гостем закрылась, в квартире стало оглушительно тихо. Маргарита Степановна стояла посреди гостиной, окруженная остатками пиршества. Её «империя» рухнула в одночасье.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, хватаясь за ручку чемодана. — Ты еще приползешь ко мне, когда эта змея тебя оберет до нитки!
— Уходи, мама, — устало повторил Артём. — И верни ключи. Прямо сейчас.
Она швырнула ключи на тумбочку так, что они оставили глубокую царапину на дереве, и, гордо вскинув подбородок, вышла из квартиры. Она всё еще надеялась, что он окликнет её на лестнице. Она ждала этого звука, замедляя шаги у лифта.
Но вместо его голоса она услышала только сухой щелчок закрывающегося замка.
В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Тетя Люся, которая секунду назад сочувственно кивала Маргарите Степановне, замерла с поднесенным к губам бокалом. Дядя Витя нахмурился и внимательно посмотрел на сестру жены, словно видел её впервые.
Маргарита Степановна сидела неподвижно, её лицо приобрело землистый оттенок. Она судорожно соображала, как обернуть ситуацию в свою пользу.
— Это… это вырвано из контекста! — наконец выдавила она, пытаясь придать голосу прежнюю властность, но связки подвели, и получился жалкий писк. — Артём, как ты мог? Шпионить за собственной матерью? Это же подло! Это низко!
— Подло, мама? — Артём спокойно пролистал список аудиофайлов. — Подло — это врать мне каждый день. Подло — это обвинять мою жену в том, чего она не делала, и методично разрушать её психику. Но давай послушаем дальше. Тут есть запись от прошлого месяца. Помнишь, когда Алина «случайно» потеряла свои золотые сережки, подарок её покойной бабушки?
Он нажал на воспроизведение.
Из динамика снова донесся голос Маргариты Степановны, на этот раз приглушенный, будто она говорила по телефону:
«Да, Людочка, представляешь? Спрятала их в коробку с крупой на самой верхней полке. Пусть поищет. Вечером скажу Тёме, что видела, как она их в ломбард носила — мол, долги у неё какие-то девичьи. Он её за это по головке не погладит. Главное — капать на мозги по чуть-чуть, по капле. Глядишь, к весне и разбегутся».
Тетя Люся поперхнулась наливкой и громко закашлялась. Алина, сидевшая рядом с мужем, опустила голову. Её плечи мелко дрожали — не от плача, а от нервного истощения, которое копилось месяцами. Она вспомнила тот вечер: как Артём смотрел на неё с подозрением, как она обыскала весь дом и плакала от бессилия, не понимая, куда могла деться единственная память о бабушке.
— Маргарита… — пробасил дядя Витя. — Ты что, серьёзно это? Сестру свою, Люду, в это впутала?
— Это была шутка! — выкрикнула Маргарита, вскакивая со стула. — Неудачная шутка! Я хотела проверить её реакцию, хотела понять, дорожит ли она семейными ценностями! Артём, выключи это немедленно! Я твоя мать! Я тебя родила, я ночи не спала!
— Ты всегда прикрываешься тем, что ты меня родила, — Артём встал вслед за ней. Он казался выше и сильнее, чем обычно. — Но материнство — это не лицензия на уничтожение чужих жизней. Ты хотела устроить суд? Ты его устроила. Вот только на скамье подсудимых сегодня не Алина.
Он включил следующую запись. Дата — две недели назад. Звук открывающейся двери, шаги.
«Ой, Алина, ты уже пришла?» — голос Маргариты на записи был медовым, но через секунду, когда дверь в комнату, судя по звуку, закрылась, он превратился в шипение. — «Слушай меня, деточка. Ты тут никто. Квартира куплена на деньги от продажи бабушкиного наследства, и я сделаю так, что ты вылетишь отсюда с одним чемоданом. Я уже нашла Артёму другую. Дочку моей коллеги. Образованная, из хорошей семьи, не чета тебе, аптекарше. Так что начинай паковать вещи, пока я добрая».
В гостиной стало невыносимо душно. Родственники начали переглядываться. Младшая сестра Маргариты, которая всегда считала её образцом для подражания, прикрыла рот рукой.
— Ты нашла мне другую? — Артём горько усмехнулся. — Мам, ты серьезно? Ты планировала мою жизнь за моей спиной, как будто я — твоя собственность, а не человек?
— Я хотела тебе добра! — закричала Маргарита Степановна, переходя в атаку. — Она тебе не пара! Она серая мышь! Она тебя не ценит! А я… я единственная, кто тебя любит по-настоящему!
Она обвела присутствующих безумным взглядом, ища поддержки.
— Люся! Витя! Ну что вы молчите? Вы же знаете, какая она… она… неблагодарная! Я ей помогала, я ей советы давала!
— Какие советы, Рита? — тихо спросила Люся. — Про ломбард? Про то, как вещи прятать? Господи, а я-то слушала тебя, верила, что невестка у тебя монстр. Мне перед девчонкой сейчас стыдно до смерти.
Алина наконец подняла глаза. В них не было злости — только бесконечная усталость.
— Маргарита Степановна, — негромко произнесла она. — Я ведь правда пыталась. Я записывала ваши любимые рецепты, я терпела ваши визиты в семь утра, я молчала, когда вы переставляли мебель в нашей спальне. Я думала, что это просто такая сложная любовь к сыну. Но вы… вы просто злой человек.
— Молчи! — Маргарита ударила ладонью по столу так, что зазвенели тарелки. — Ты не смеешь меня судить! Ты здесь никто! Артём, ты слышал ультиматум? Или я, или она! Выбирай! Прямо сейчас! Иначе я уйду, и ты больше никогда не увидишь мать!
Она стояла, выпрямив спину, ожидая, что этот проверенный годами прием сработает. Она была уверена: он не решится. Он же её Тёмочка. Он послушный. Он не сможет жить с этим чувством вины.
Артём посмотрел на телефон, потом на жену, а затем перевел взгляд на мать. Его лицо было спокойным, как гладь озера перед заморозками.
— Знаешь, мам, — начал он, и в его голосе не было ни капли колебания. — Ты сегодня совершила большую ошибку. Ты думала, что соберёшь зрителей для её унижения, а на самом деле собрала свидетелей своего позора.
Он сделал паузу, и Маргарита Степановна непроизвольно подалась вперед, надеясь услышать заветное «останься».
— Ты спросила: ты или она? Мой ответ был готов давно, еще когда я услышал первую запись. Но я хотел, чтобы ты сама довела этот спектакль до конца. Чтобы никто потом не сказал, что я выставил тебя за дверь без причины.
Артём подошел к прихожей и вынес оттуда чемодан. Он был старым, коричневым — тем самым, с которым Маргарита Степановна когда-то переезжала к ним «на недельку», затянувшуюся на два года.
— Вот твой выбор, мама. Алина — моя семья. Моя настоящая семья. А ты… ты просто человек, который так и не научился любить никого, кроме своего эго.
Маргарита Степановна побледнела так, что стала похожа на гипсовую статую.
— Ты… ты выгоняешь меня? При всех?
— Нет, мама. Ты сама поставила ультиматум. Ты сказала: «Если она остаётся, я ухожу». Она остаётся. Значит, ты уходишь. Всё логично. Так, как ты любишь.
Он поставил чемодан у двери.
Гости начали поспешно вставать из-за стола. Праздник был окончательно испорчен, но никто не спешил утешать «пострадавшую» хозяйку. Тетя Люся молча накинула пальто, даже не взглянув на подругу. Дядя Витя кивнул Артёму, в этом кивке читалось мужское одобрение.
— Рита, тебе лучше поехать к себе, — сухо сказала сестра. — Тебе есть о чем подумать. Если то, что на записях — правда… то тебе нужно лечиться, а не невестку воспитывать.
Когда дверь за последним гостем закрылась, в квартире стало оглушительно тихо. Маргарита Степановна стояла посреди гостиной, окруженная остатками пиршества. Её «империя» рухнула в одночасье.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, хватаясь за ручку чемодана. — Ты еще приползешь ко мне, когда эта змея тебя оберет до нитки!
— Уходи, мама, — устало повторил Артём. — И верни ключи. Прямо сейчас.
Она швырнула ключи на тумбочку так, что они оставили глубокую царапину на дереве, и, гордо вскинув подбородок, вышла из квартиры. Она всё еще надеялась, что он окликнет её на лестнице. Она ждала этого звука, замедляя шаги у лифта.
Но вместо его голоса она услышала только сухой щелчок закрывающегося замка.
Первая ночь после «великого исхода» Маргариты Степановны была странной. В квартире, которая годами была пропитана её тяжелыми духами и незримым, но удушающим контролем, внезапно стало слишком много места. Алина сидела на кухне, обхватив руками чашку с остывшим чаем. Она ждала, что вот-вот откроется дверь, раздастся недовольное цоканье языком и начнется очередная лекция о том, что чашки нужно ставить ручками в одну сторону.
Но было тихо. Только Артём на заднем плане методично удалял из телефона старые контакты, которые мать использовала для слежки за ними.
— Ты как? — Артём подошел сзади и положил руки ей на плечи.
— Знаешь… я боюсь, — честно призналась Алина. — Она не из тех, кто уходит красиво. Она сейчас как раненый зверь. Ты же видел её глаза перед уходом? Это была не грусть, это была ярость.
Артём вздохнул. Он знал свою мать лучше, чем кто-либо. Маргарита Степановна строила свою личность на фундаменте непогрешимости. Разрушить этот образ перед лицом всей родни — для неё это было хуже физической расправы.
И он не ошибся.
Утро понедельника началось для Алины с телефонного звонка. Звонила заведующая аптекой, Марина Викторовна, женщина строгая, но до этого момента вполне справедливая.
— Алина, зайди ко мне в кабинет, как только придешь на смену, — голос начальницы был сухим.
Когда Алина вошла, она увидела на столе заведующей распечатанный лист бумаги — жалобу.
— На тебя поступил крайне неприятный сигнал, — Марина Викторовна потерла переносицу. — Пишет некая гражданка, утверждает, что ты систематически подменяешь дорогие препараты дешевыми аналогами, а разницу кладешь в карман. Более того, она утверждает, что ты находишься в «неадекватном состоянии» на рабочем месте.
Алина почувствовала, как в глазах потемнело.
— Это ложь. Вы же знаете мои отчеты, вы знаете, как я работаю!
— Я-то знаю. Но заявительница представилась… твоей родственницей. Маргаритой Степановной. Она пишет, что делает это «из гражданского долга», так как боится за здоровье людей. Алина, я обязана инициировать проверку. На время аудита ты отстранена.
Выйдя из аптеки, Алина едва не столкнулась с тётей Люсей. Та стояла у входа, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Увидев невестку, она бросилась к ней.
— Алиночка! Подожди! Я только на минутку…
— Вы тоже пришли сказать, какая я плохая? — Алина сжала кулаки.
— Да нет же! — Люся выглядела напуганной. — Рита с ума сошла. Она вчера обзвонила всех. Всем говорит, что ты Артёма опоила чем-то, что записи подделаны нейросетью… А мне она велела подтвердить, что видела, как ты из её кошелька деньги таскала. Представляешь?
Алина прислонилась к холодной стене здания. Маргарита начала «ковровую бомбардировку». Она не просто хотела вернуть сына — она хотела выжечь землю вокруг Алины, чтобы той некуда было идти.
Тем временем Артём столкнулся с другой проблемой. На работе его вызвал начальник службы безопасности — давний приятель Маргариты по каким-то старым связям.
— Тём, тут такое дело… — мужчина отвел взгляд. — Твоя мать звонила. Плакала. Говорила, что ты связался с плохой компанией, что у тебя долги, и ты можешь начать «сливать» корпоративную информацию. Я в это не верю, конечно. Но слухи поползли. Генеральный нервничает. Тебе бы разобраться в семье, парень.
Артём вернулся домой раньше обычного. Он застал Алину в гостиной — она сидела на полу среди раскрытых коробок, её лицо было серым от отчаяния.
— Она добралась до моей работы, Артём. Проверка, отстранение… Она хочет меня уничтожить.
— Она добралась и до моей, — Артём сел рядом. — Знаешь, я думал, что записей будет достаточно. Думал, что её позор её остановит. Но она воспринимает это как войну.
Он выдержал паузу, а потом достал из папки лист бумаги.
— Но она забыла одну вещь. Она всегда считала меня «послушным мальчиком», который ничего не видит. Но я был не просто послушным — я был внимательным.
Алина подняла на него глаза.
— О чем ты?
— Год назад, когда она оформляла дарственную на ту дачу, которую якобы «купила на свои сбережения», она попросила меня помочь с документами. Я тогда заметил странные нестыковки в её налоговых декларациях и счетах из фонда, где она работала бухгалтером. Я тогда не придал этому значения, думал — ошибка. Но когда она начала травить тебя, я начал копать.
Артём разложил перед женой распечатки.
— Мама всегда жила не по средствам. Её «царские» обеды, серебро, поездки в санатории… Оказывается, она годами вела «двойную бухгалтерию» в совете ветеранов, где она числится казначеем-волонтером. Она забирала себе часть взносов и благотворительных денег.
Алина ахнула.
— Ты хочешь сказать, что она…
— Она воровала у стариков, прикрываясь святостью и заботой. Она строила из себя моральный авторитет, будучи по уши в грязи.
Вечером того же дня в квартире Маргариты Степановны раздался звонок. Она сидела в темноте, смакуя план следующей жалобы — теперь уже в налоговую на доходы Алины от «репетиторства», которого не существовало. Она была уверена, что сын вот-вот приползет.
Увидев на экране имя «Артём», она победно улыбнулась и неспешно взяла трубку.
— Алло? — её голос снова был сахарным. — Сынок, я знала, что ты одумаешься. Тяжело жить с осознанием, что предал мать?
— Мам, послушай меня очень внимательно, — голос Артёма был сухим, как пергамент. — В эту секунду я держу в руках папку с отчетами фонда ветеранов за последние три года. И выписки с твоего скрытого счета в «Альфа-Банке».
В трубке наступила такая тишина, что Артёму показалось, будто связь прервалась.
— Что ты несешь? — её голос сорвался на хрип.
— Я несу правду, мама. Вторую серию нашего «семейного совета». Если завтра до полудня Алина не получит звонок от своей заведующей с извинениями, и если на моей работе не прекратятся «анонимные сигналы», эта папка отправится в прокуратуру. И поверь, там не будет тети Люси и дяди Вити, которые просто поохают. Там будут люди в форме.
— Ты… ты не посмеешь, — прошептала Маргарита. — Я твоя мать!
— Ты уже использовала этот аргумент. Он больше не работает. Ты перешла черту, когда попыталась лишить нас будущего. Теперь я защищаю свою семью. Выбор за тобой: или ты исчезаешь из нашей жизни навсегда, прекращаешь все интриги и тихо уходишь на пенсию… или ты идешь под суд.
— Ты блефуешь! — взвизгнула она.
— Проверь. На первой странице — отчет за декабрь прошлого года. Сумма в 150 тысяч, списанная на «ремонт помещения», который так и не был сделан. Деньги ушли на твой круиз, помнишь? У тебя есть время до завтра.
Артём положил трубку. Его руки дрожали. Это было самое тяжелое, что он когда-либо делал в жизни — шантажировать собственного родителя. Но, глядя на Алину, которая впервые за несколько дней перестала плакать и начала просто дышать, он понял: другого пути нет.
На следующее утро, в 10:00, Алине позвонила Марина Викторовна.
— Алина, произошло недоразумение. Заявительница отозвала свою жалобу, признавшись в «нервном расстройстве и личной неприязни». Мы закрываем проверку. Приходи завтра, мы тебя ждем.
А спустя час Артёму на почту пришло короткое сообщение от матери. Всего три слова, от которых веяло таким холодом, что, казалось, экран телефона покрылся инеем.
«У меня нет сына».
Прошел ровно год с того дня, как дверь квартиры Артёма и Алины захлопнулась за Маргаритой Степановной, отсекая прошлое, полное манипуляций и лжи. Год — это много или мало? Для кого-то это просто триста шестьдесят пять дней, но для молодой семьи это стало временем исцеления.
Квартира преобразилась. Первым делом Артём и Алина сделали ремонт в той самой гостевой комнате, которая раньше была «цитаделью» Маргариты. Теперь там были светлые обои, стеллажи с книгами и уютное кресло-качалка. Исчез тяжелый запах старых духов и крахмала, уступив место аромату свежего кофе и корицы.
Алина изменилась больше всех. Постоянная тревога, заставлявшая её вздрагивать от каждого телефонного звонка, сменилась спокойной уверенностью. Её восстановили в аптеке, и более того — через полгода предложили должность старшего провизора. Оказалось, что без ежедневного «капания на мозги» со стороны свекрови, её продуктивность и настроение взлетели до небес.
Артём же впервые в жизни почувствовал, что значит быть хозяином собственной судьбы. Он больше не оглядывался на телефон, ожидая гневного сообщения: «Почему не заехал к матери?». Он научился говорить «нет» — сначала в мыслях, а потом и в реальности.
Связь с Маргаритой Степановной была разорвана полностью. Она сменила номер телефона и, по слухам от тёти Люси, переехала в небольшой городок к какой-то дальней родственнице, которую раньше называла «неудачницей». Тётя Люся, кстати, стала частым гостем у Артёма и Алины. Она долго извинялась за свою доверчивость и теперь старалась загладить вину, принося домашние пироги и искренне интересуясь их жизнью.
— Знаете, — сказала как-то Люся, прихлебывая чай в их обновленной гостиной, — Рита ведь так ничего и не поняла. Она там, в своем новом городке, уже успела рассориться со всеми соседями. Всем рассказывает, что сын — чудовище, а невестка — ведьма. Живет в своей придуманной обиде, как в коконе.
Артём только вздохнул.
— Каждому свое, тёть Люсь. Мы дали ей шанс уйти мирно.
Но судьба — дама с ироничным чувством юмора. В один из дождливых ноябрьских вечеров, когда Артём возвращался с работы, он увидел у своего подъезда знакомый силуэт. Женщина в старомодном пальто, ссутулившаяся и какая-то… уменьшившаяся в размерах.
Это была Маргарита Степановна.
Сердце Артёма пропустило удар. Старый инстинкт «спасать маму» на мгновение проснулся, но он тут же вспомнил голос из динамика: «Слушай меня сюда, нищенка…».
— Здравствуй, Артём, — тихо сказала она. В её голосе не было прежней стали, только глухая горечь.
— Здравствуй. Зачем ты здесь? Мы же договорились.
Маргарита Степановна подняла глаза. Она заметно постарела. Вокруг рта залегли глубокие складки, а взгляд, когда-то пронзительный, стал блеклым.
— Я пришла сказать… что я тебя прощаю. Да, прощаю за то, как ты поступил с матерью. Я решила быть выше этого.
Артём замер, пораженный. Даже сейчас, спустя год, после разоблачения в воровстве и травле, она пришла не просить прощения, а «прощать». Это было высшим проявлением её эгоцентризма. Она всё еще пыталась вернуть себе позицию морального превосходства.
— Мам, — Артём подошел ближе, но не сделал попытки обнять её. — Тебе не за что меня прощать. Это я должен был услышать от тебя слова раскаяния. Но я вижу, что ты так ничего и не осознала.
— Я осознала, что ты — мой сын, и тебе плохо без меня! — внезапно выкрикнула она, и в её голосе прорезались знакомые истеричные нотки. — Кто тебе поможет? Кто подскажет? Ты же весь в долгах, наверное, эта твоя Алина всё транжирит! Я видела её новое фото в соцсетях — она в новом пальто! На чьи деньги, а?
Артём закрыл глаза на секунду. Всё вернулось на круги своя. Никакой перемены не произошло. Болезнь под названием «власть над другими» оказалась неизлечимой.
— Уходи, мама. Пожалуйста. Не делай хуже. У нас всё хорошо. И пальто Алина купила на свою премию.
— Ты выгоняешь меня? Снова?! В такой холод? — она картинно прижала руку к сердцу.
— Я не выгоняю. Я просто не впускаю. В мой дом вход для тебя закрыт, пока ты не научишься уважать мою жену.
Маргарита Степановна постояла еще минуту, надеясь на чудо, на то, что он дрогнет. Но Артём стоял неподвижно, как скала. Тогда она резко развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь, что-то бормоча себе под нос — вероятно, сценарий нового «спектакля» для случайных слушателей.
Артём поднялся в квартиру. Алина встретила его в коридоре, она всё слышала через открытое окно.
— Она приходила?
— Да. Пыталась «милостиво простить» меня.
— И что теперь?
— Теперь — точка, Алин. Окончательная.
Он обнял жену, и в этот момент почувствовал, как внутри него что-то окончательно успокоилось. Его больше не мучило чувство вины. Он понял: любовь — это не всегда терпение и всепрощение. Иногда любовь — это умение провести черту, которую нельзя переступать.
Спустя несколько месяцев Алина подошла к нему с загадочной улыбкой и протянула маленькую коробочку. Внутри лежал тест с двумя полосками.
— У нас будет ребенок, Тём, — прошептала она.
Артём подхватил её на руки и закружил по комнате. В его голове пронеслась мысль о матери, но на этот раз она не вызвала горечи. Он знал одно: его ребенок никогда не услышит ультиматумов. В этом доме никогда не будет «семейных советов» с целью унижения.
Он научит своего сына или дочь, что семья — это место, где тебя защищают, а не уничтожают. Что верность — это не послушание, а взаимное уважение.
Маргарита Степановна так и осталась в своем маленьком городке, окруженная призраками своего прошлого. Она продолжала писать жалобы на ЖКХ, на почту, на врачей — на всех, кто не признавал её «королевского» статуса. Она осталась хозяйкой, но только в пустой квартире, где единственным слушателем было зеркало.
А в это время в большом городе, в светлой квартире с ароматом корицы, начиналась новая история. История семьи, которая построила свое счастье на обломках манипуляций, выбрав правду вместо удобной лжи.
Когда наступила весна, Артём и Алина поехали на дачу — ту самую, которую когда-то «делили». Они сидели на веранде, смотрели на распускающиеся почки яблонь и строили планы на будущее.
— Знаешь, — сказала Алина, прислонившись к плечу мужа. — Я вчера нашла те старые записи в облаке. Хотела удалить, но потом передумала.
— Почему?
— Пусть останутся. Как напоминание о том, какую цену мы заплатили за свою свободу. Чтобы мы никогда не забывали, как важно беречь друг друга.
Артём накрыл её руку своей.
— Мы не забудем, любимая. Обещаю.
Над садом заходило солнце, окрашивая небо в нежные мелодраматичные тона. Но в их жизни больше не было драмы — осталась только жизнь. Простая, честная и по-настоящему счастливая.
