Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Преступление и наказание» автора Фёдор Михайлович Достоевский. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему нового рассказа, — но теперешний рассказ наш окончен.
Продолжение
Тобольск, 15 марта 187* года.
Сегодня Родион Романович впервые улыбнулся — по-настоящему, не той страшной, кривой улыбкой, которую я так боялась в первые месяцы. Он вернулся с работ, сел у окна и вдруг сказал: «Соня, здёзды ярче, чем в Петербурге». И улыбнулся.
Я не ответила — боялась спугнуть. Только сидела рядом и смотрела на него, и сердце моё билось так сильно, что он, верно, слышал. Два года я ждала этой улыбки. Два года.
* * *
20 марта.
Письмо от Дунечки. Пишет, что Разумихин получил место в журнале, что они ждут ребёнка, что Пульхерия Александровна всё так же слаба, но держится. О брате спрашивает робко, осторожно — знает, что он не любит, когда о нём пишут.
Я прочла ему вслух. Он слушал молча, потом спросил:
— Они счастливы?
— Да, — сказала я. — Очень.
Он кивнул.
— Хорошо. Хоть кто-то.
И ушёл в свой угол, и до вечера не выходил.
* * *
2 апреля.
Весна. Снег ещё лежит, но в полдень тает, и капли падают с крыш, и воздух пахнет чем-то новым — не свободой, нет, но надеждой на неё.
Я работаю швеёй у купчихи Марьи Степановны. Она добрая, платит честно, иногда даёт еду для Родиона. Он не знает — думает, что это я покупаю на свои деньги. Пусть думает.
Деньги, которые присылает Дунечка, я откладываю. На потом. На то время, когда он выйдет и нам надо будет куда-то ехать, где-то жить.
* * *
15 апреля.
Сегодня он говорил со мной. Долго, несколько часов. Рассказывал о своих мыслях — тех страшных мыслях, которые привели его к преступлению.
— Я думал, — говорил он, — что есть люди обыкновенные и необыкновенные. Что необыкновенным всё позволено — ради высокой цели. Что они имеют право переступить... через кровь.
Он замолчал. Потом продолжил:
— Но я ошибся. Не в теории — в себе. Я думал, что я необыкновенный. А оказалось — обыкновенный. Такой же, как все. Со своей совестью, со своим страхом, со своей потребностью в любви и прощении.
— Это не ошибка, — сказала я тихо. — Это правда.
— Какая правда?
— Что все люди обыкновенные. И все необыкновенные. Каждый. Потому что у каждого есть душа.
Он посмотрел на меня странно — так, как смотрел в самом начале, когда я читала ему про Лазаря.
— Ты веришь в это?
— Верю.
— И в меня веришь?
— В тебя больше всего.
* * *
30 апреля.
Он начал читать Евангелие. То самое, которое я привезла из Петербурга, которое лежало под его подушкой все эти годы.
Читает молча, по ночам, когда думает, что я сплю. Но я не сплю — я слышу, как шуршат страницы, как он иногда вздыхает, как шепчет что-то себе под нос.
Я не спрашиваю ни о чём. Пусть сам придёт — когда будет готов.
* * *
10 мая.
Сегодня случилось чудо.
Мы сидели на берегу реки — там, куда выводят каторжных на работы. Он работал весь день, устал, но не хотел уходить. Сидел и смотрел на воду.
И вдруг он взял мою руку.
— Соня, — сказал он, — я не знаю, что будет дальше. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать другим человеком. Но я знаю одно: без тебя я бы не выдержал. Без тебя я бы умер — здесь или ещё там, в Петербурге.
Я молчала. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их.
— Ты спасла меня, — продолжал он. — Не от каторги — от меня самого. От той тьмы, которая была внутри. Ты пришла со своим светом — и тьма отступила.
— Это не я, — прошептала я. — Это Бог.
— Может быть. Но Бог послал тебя. Значит, ты — Его посланница.
Он поднёс мою руку к губам и поцеловал.
— Я люблю тебя, Соня.
Я закрыла глаза. Мир кружился вокруг меня — река, небо, его голос.
— И я тебя люблю, Родион. Всегда любила. С самого первого дня.
* * *
20 мая.
Он изменился. Не сразу, не вдруг — но изменился. Стал разговаривать с другими каторжными, помогать тем, кто слабее. Один старик, бывший учитель, учит его греческому — говорит, что у Родиона способности.
— Зачем тебе греческий? — спросила я.
— Хочу читать Новый Завет в подлиннике, — ответил он. — Говорят, переводы многое теряют. Читать далее ->