— Эй, ты откуда взялся? — голос прозвучал хрипло, будто я неделю молчал. Хотя, наверное, так и было.
Среди обломков, там, где ещё вчера стоял дом, копошился котёнок. Крошечный, рыжий, с огромными ушами, которые казались больше самой головы. Он жалобно мяукал, тыкаясь мордочкой в остатки кирпичной кладки. Я присел, протянул руку. Малыш вцепился в мой палец коготками — острыми, как осколки стекла, но такими беспомощными. Взял его на ладонь. Весил не больше моего телефона, который остался дома, в Рязани.
Дома, где моя Дашка каждый вечер засыпает под мамины сказки. Где жена Света каждое утро ставит на стол тарелку овсянки, которую я никогда не любил, но всегда ел. Где я должен был быть.
Но вместо этого я здесь. Потому что операция для Дашки стоит полтора миллиона. Считали со Светой за кухонным столом, пока дочь спала. Считали и плакали, потому что математика оказалась беспощадной.
— Серёга, смотри кого нашёл, — окликнул я напарника.
Он подошёл, присвистнул:
— Да он же совсем мелкий! Мать, наверное, погибла.
— Что с ним делать?
Серёга почесал затылок под каской:
— Оставить нельзя, помрёт за сутки. Забирай, только командиру не показывай.
Я посмотрел на котёнка. Он жмурился от солнца, дрожал, пищал. Точь-в-точь как моя Дашка, она родилась такой крошечной, такой слабенькой, что врачи качали головами.
Но выжила же. Боролась, росла. И сейчас растёт, несмотря на болезнь.
— Заберу, — сказал я. — Как же его оставишь.
Засунул котёнка в нагрудный карман разгрузки. Он устроился там, затих. Слышал, как бьётся его крошечное сердце — быстро-быстро, будто перепуганное.
— Будешь Дашкой, — прошептал я ему. — В честь моей доченьки.
Может, странно называть кота девичьим именем. Но мне было всё равно. Этот рыжий комочек напоминал о доме так сильно, что сердце сжималось.
Первую неделю Дашка жил в моём кармане. Кормил его разведённым сухим молоком из пайка, поил из пипетки, которую раздобыл у фельдшера. Ночами малыш пищал, требуя еды, и я вставал, грел воду в котелке, разводил молоко. Руки тряслись — не от усталости, а от непривычной нежности.
Кстати, если вам часто нужны полезные вещи для ухода за животными или компактные товары для быта, загляните в Telegram-канал — там регулярно появляются полезные находки и товары со скидками.
Когда последний раз я так заботился о ком-то?
Да всё время заботился. О Светке, которая из-за Дашкиной болезни не высыпалась годами. О дочке, которой становилось всё хуже, а я ничего не мог сделать. Просто смотрел, как она слабеет, как всё чаще не может встать с кровати, как её волосы теряют блеск.
«Пап, а когда я поправлюсь?» — спрашивала она.
«Скоро, зайка. Совсем скоро», — врал я, и сердце разрывалось от этой лжи.
Но теперь это была не ложь. Теперь у меня появился шанс. Контракт, год службы, деньги на операцию. Я подписал документы и уехал через неделю, даже не простившись нормально — не мог смотреть Дашке в глаза, боялся, что сорвусь.
И вот я здесь, в тысяче километров от дома, кормлю из пипетки рыжего котёнка, который тоже зовётся Дашкой.
Ребята сначала посмеивались надо мной.
— Иваныч, ты как мамаша! — хохотал Димон, наш пулемётчик. — Ещё песенки на ночь петь будешь?
— А что, спою, если надо, — огрызался я, но без злости.
Правда в том, что Дашка стал для меня островком нормального мира. Когда я гладил его рыжую шерсть, слушал тихое урчание, на несколько минут возвращался домой. Видел нашу маленькую кухню, где по утрам пахнет кофе. Слышал, как Светка напевает что-то себе под нос, готовя завтрак. Чувствовал, как Дашка обнимает меня за шею и шепчет: «Папочка, ты самый лучший».
Самый лучший. Если бы она знала, что её самый лучший папочка сидит в блиндаже и плачет по ночам, уткнувшись лицом в рюкзак, чтобы никто не услышал.
Но днём я держался. Выполнял задачи, ходил в дозоры, смеялся над шутками ребят. А по вечерам доставал Дашку из кармана, и мы сидели вдвоём — я на нарах, он у меня на груди.
— Моя девочка тоже рыженькая, — рассказывал я ему. — Волосы как солнышко. Правда, сейчас они потускнели, потому что она болеет. Но мы вылечим её, правда же, Дашка? Я заработаю деньги, и мы вылечим её.
Котёнок смотрел на меня янтарными глазами, медленно моргал, урчал. Будто понимал каждое слово.
Дашка рос не по дням, а по часам. Через месяц он уже носился по блиндажу, охотился на мышей, забирался в самые неожиданные места. Один раз умудрился залезть в сапог Серёги и уснуть там. Серёга орал на весь лагерь, но потом сам подкармливал кота тушёнкой.
Все полюбили Дашку. Даже угрюмый Витёк-связист, который вечно ворчал на всех, частенько почёсывал рыжего за ухом и говорил:
— Хороший кот, не зря Иваныч тебя подобрал.
А потом Дашка заболел. Проснулся я утром — он лежит, не шевелится, дышит тяжело. Шерсть горячая, глаза закрыты.
Паника накрыла меня так, что дышать стало трудно. Я схватил котёнка, побежал к медику.
— Спаси его, — сказал я, и голос прозвучал чужим. — Слышишь, спаси. Он не может умереть.
Медик посмотрел на меня долгим взглядом, кивнул:
— Сделаю что смогу.
Всю ночь я просидел рядом. Отпаивал Дашку тёплой водой с какими-то таблетками, гладил горячую шерсть, шептал:
— Не умирай, слышишь? Не смей умирать. Ты должен вернуться со мной домой. Моя девочка тебя ждёт.
Витёк сидел рядом, молчал. Потом тихо сказал:
— Выживет. Крепкий кот.
— Должен выжить, — прохрипел я. — Если он умрёт... Если он умрёт, значит, и моя Дашка...
Я не договорил. Но Витёк всё понял. Обнял за плечи, крепко, по-братски:
— Не умрёт. Ни твой кот, ни твоя девочка. Всё будет хорошо, Иваныч.
К утру котёнок открыл глаза, слабо мяукнул. Я заплакал от облегчения, уткнувшись лицом в рыжую шерсть.
После этого я понял: Дашка — не просто кот. Это знак. Это моя вера в то, что всё будет хорошо. Что я вернусь домой. Что моя девочка поправится.
Каждую неделю я звонил жене. Светка рассказывала о дочке — как она себя чувствует, что говорит, во что играет. Старалась говорить бодро, но я слышал усталость в её голосе, слышал слёзы, которые она пыталась скрыть.
— А как твой рыжий друг? — всегда спрашивала она.
— Растёт, хулиганит. Передавай Дашке, что её тёзка её очень любит.
— Она тоже любит. Просит передать ему привет и говорит, что приготовит самую мягкую подушку.
— Передам. Светка... Я скоро вернусь. И мы всё исправим.
— Я знаю, — шептала она. — Я верю в тебя.
Вера. Как же она важна, когда вокруг рушится мир.
Дашка вырос в крупного красавца-кота. Рыжий, с роскошным хвостом, янтарными глазами. Он встречал меня с каждого выхода, будто знал заранее, когда я вернусь. Серёга говорил, что кот за час до моего появления занимает пост у входа и смотрит туда, откуда я обычно прихожу.
— Как он чувствует? — удивлялся Серёга.
Я не знал. Но мне было тепло от этого. Тепло знать, что кто-то ждёт. Что кто-то радуется моему возвращению.
А потом случилось то, что окончательно убедило меня: Дашка — мой ангел-хранитель.
Холодная октябрьская ночь. Сплю, и вдруг просыпаюсь от того, что кто-то вцепился мне в лицо когтями. Дашка орёт истошно, рвётся к выходу.
— Ты что творишь?! — я сел на нарах, но кот продолжал кричать.
Что-то внутри меня похолодело. Я разбудил дежурного:
— Уходим. Сейчас же.
— Ты чего?
— Уходим, говорю!
Через пять минут блиндаж покинули все. А ещё через десять в то место прилетел снаряд.
Мы стояли в стороне, смотрели на дымящуюся воронку. Я прижимал к груди дрожащего Дашку, и слёзы текли по моему лицу.
— Ты спас нас, рыжий, — шептал я. — Спас всех.
Серёга смотрел на кота с благоговением:
— Это чудо. Просто чудо.
А я думал о том, что моя девочка дома молится за меня. И её молитва обрела рыжую пушистую форму.
Время шло. Зима сменилась весной. Я продолжал служить, копил деньги, каждую неделю звонил домой. Светка говорила, что Дашка держится, что врачи обнадёживают, что операция поможет.
«Главное, чтобы ты вернулся, — говорила она. — Чтобы живым вернулся. Остальное приложится».
Но я знал: остального не приложится. Деньги не берутся из воздуха. А время Дашки утекало.
Я служил. Выполнял задачи. Возвращался в блиндаж, обнимал рыжего кота и шептал:
— Потерпи ещё немного. Потерпи, и мы вернёмся домой.
Наконец пришёл приказ о ротации. Мы возвращаемся домой.
Все ликовали, строили планы. А я думал только об одном: как забрать Дашку.
— Серёга, я не могу его оставить.
— Понимаю. Но как ты его провезёшь?
— Не знаю. Но провезу.
Я раздобыл спортивную сумку, проделал в ней отверстия для воздуха. Собрал справки от ветеринара, который оказался в соседнем подразделении.
В день отъезда я аккуратно уложил Дашку в сумку. Он мяукнул удивлённо, но не сопротивлялся.
— Едем домой, рыжий. К моей девочке.
На контрольном пункте офицер долго смотрел на переноску:
— Что это?
— Кот, товарищ майор. Он спас нас от снаряда. У меня дома дочка ждёт, она больна. Я ей обещал привезти Дашку.
Майор заглянул в сумку. Дашка посмотрел на него и жалобно мяукнул.
Офицер молчал долго. Потом кивнул:
— Проезжай. Но чтоб никаких проблем в пути.
— Спасибо, — выдохнул я.
Дорога домой заняла двое суток. Дашка сидел у меня на коленях, я гладил его рыжую шерсть и думал о том, что через несколько часов увижу свою семью.
Светку, которая не спала ночами. Дашку, которая боролась с болезнью. Мой дом, мою жизнь.
Когда автобус остановился, я увидел их издалека. Светка стояла, прижимая к себе Дашку. Жена плакала. Дочка махала рукой.
Я вышел с рюкзаком и сумкой, и Дашка сорвалась с места:
— Папа!
Я подхватил её на руки. Она была такой лёгкой, такой хрупкой. Но живой. Тёплой. Моей.
— Папочка, — шептала она, обнимая за шею. — Я так ждала.
— Я тоже, зайка. Я тоже.
Светка обняла нас обоих. Мы стояли так, прижавшись друг к другу, и я чувствовал, как слёзы текут по моему лицу.
— Пап, а где Дашка-кот? — спросила дочка.
Я открыл сумку. Рыжая морда высунулась наружу, и кот жалобно мяукнул.
— Ой, какой красивый! — Дашка потянулась к нему. — Прям как солнышко!
Дома кот сначала осторожничал. Обнюхивал углы, заглядывал в комнаты. Дашка не отходила от него ни на шаг, рассказывала, показывала, где его миска, где лоток, где подушка.
— Я её сама выбирала, самую мягкую!
К вечеру я сидел на диване. Вернулся домой, но почему-то было тяжело. Тишина давила. Мирная жизнь казалась странной.
Дашка запрыгнул ко мне на колени, устроился на груди, заурчал.
— Спасибо, рыжий, — прошептал я, обнимая его. — За всё спасибо.
Операцию сделали через месяц. Я отдал все деньги, до последней копейки. Врачи говорили, что всё прошло успешно, что Дашка пойдёт на поправку.
Я сидел в коридоре больницы, прижимая к груди кота, и плакал от облегчения.
— Мы справились, — шептал я ему. — Ты спас меня там, я спас её здесь. Мы справились, Дашка.
Кот смотрел на меня янтарными глазами, медленно моргал. И я знал: он всё понимает.
Дашка-дочка выздоравливала медленно, но верно. С каждым днём она становилась сильнее. Румянец возвращался на щёки, глаза снова блестели, волосы сияли, как раньше.
А рядом с ней всегда был рыжий кот. Дашка играла с ним, наряжала в кукольные платья, катала в коляске. Кот терпел всё, будто понимал, что девочке это нужно.
Светка как-то сказала:
— Он не просто кот. Он член нашей семьи. Он спас тебя, а ты спас нашу девочку.
— Мы спасли друг друга, — ответил я.
Прошёл год. Дашка полностью поправилась. Врачи разводили руками, говорили о чуде. Но я знал: чудо случилось. Оно было рыжим, пушистым, с янтарными глазами.
Однажды осенним вечером я сидел на балконе. Шёл дождь. Дашка-кот лежал у меня на коленях, я гладил его рыжую шерсть.
— Знаешь, рыжий, — тихо сказал я, — если бы не ты, не знаю, вернулся бы я домой. Ты был моим якорем. Моей верой. Моим напоминанием о том, ради чего я там.
Кот посмотрел на меня, медленно моргнул.
— Я тоже тебя люблю, — улыбнулся я.
Из комнаты доносился смех Дашки. Светка пела на кухне. Дождь шумел за окном.
И я, прошедший через войну и вернувшийся домой, почувствовал себя счастливым.
Просто счастливым. Потому что моя девочка здорова. Потому что рядом семья. Потому что рыжий кот, спасший мне жизнь, урчит у меня на коленях.
Счастливым, потому что я дома.