Мастер Гномарх, последний часовщик-алхимик Гильдии Заводных Чудес, обладал двумя талантами: собирать невероятные механизмы и безбожно портить ювелирные изделия. Вернее, не портить, а «усовершенствовать». Клиентка, принесшая тонкую викторианскую брошь в виде ласточки, плакала, увидев результат: у птицы теперь были крохотные шестерёнки вместо глаз, а из хвоста торчал миниатюрный паропровод, испускавший раз в минуту жалкий свист пара.
«Но это же сказочно очаровательно!» — убеждал её Гномарх, тыча пальцем в сложную вязь крошечных пружинок, вплетённых в оперение. — «Она теперь не просто украшение, она — характер! Стимпанк, мадам! Дыхание прогресса!»
Прогрессом в его лавке «Хронометр Босха» пахло, впрочем, как и маслом, озоном и ностальгией. А ещё здесь висели картины — странные, пугающие репродукции Иеронима Босха. Гномарх обожал их. «Вот где настоящая фантастика! — гремел он. — Никаких скучных ангелочков! У людей деревья вместо ног, птицы носят котлы, а рыбы гуляют. Это же готовые технические эскизы!»
Однажды, роясь в ящике с хламом, он нашёл старую треснувшую лупу в оправе. Взглянув через неё на эскиз броши «Птица в котле» с «Сада земных наслаждений», Гномарх ахнул. Лупа ожила. Оправа завертелась, щёлкая лепестками-шестерёнками, а в трещине стекла заплясали миниатюрные адские пламешки. Он вдруг *увидел* — нет, *понял* — как сделать ту самую брошь.
Три дня и три ночи он пилил, паял и приговаривал. Получилось… нечто. Брошь представляла собой дирижабль-каракатицу из потускневшего серебра, с глазами-циферблатами и щупальцами из позвоночников старых ключей. В центре, в прозрачном котле-колбе, копошилась микроскопическая механическая тварь, отдалённо напоминающая птицу с головой лягушки. Она жалобно постукивала клювом по стеклу.
«Шедевр!» — прошептал Гномарх и прикрепил брошь к своему запачканному маслом жилету.
И тут началось. Лавка ожила. Картины Босха зашевелились: с «Воза сена» покатилось крошечное колёсико, а из «Искушения святого Антония» выползла жучок-машина на паутинных лапках и вцепилась в лампу. Сама брошь зашипела, из трубы-сифона выпустила облачко ароматного пара (пахло жжёным миндалем и грозой), и тварь в котле завела свою пружинку.
Через час Гномарх осознал главное: брошь не украшала. Она *рассказывала*. Проходя мимо унылого муниципального фонтана, она выпускала струйку пара, и в воде начинали плескаться медные рыбки с пропеллерами. Возле старой библиотеки она заставляла каменных горгулий поворачивать головы и скрипеть челюстями, высекая искры.
Власти города, гильдии скучных ювелиров и даже Общество Любителей Паровых Двигателей пришли в ужас. «Это не стимпанк! Это кошмар наяву!» — кричали они.
Но люди тянулись к лавке. Их завораживало это сказочное, пугающее обаяние. Дамы носили броши в виде бегающих часов с паучьими лапками, джентльмены щеголяли булавками для галстука с миниатюрными, вечно дымящимися адскими котёлками. Город превращался в ожившую картину Босха, но с паром и блеском полированной латуни.
В итоге мэру пришлось признать: «Гномарх, ваши изделия… они ужасны. Они абсурдны. Они нарушают все эстетические и технические нормы». Он сделал паузу, поправляя новый галстук, с которого свешивалась крошечная танцующая паровая саламандра. «И поэтому они невероятно популярны. Вы чего-нибудь хотите?»
Гномарх, чиня увесистые часы в виде «Корабля дураков», хитро прищурился. «Хочу, — сказал он. — Огромный муниципальный заказ. На новые уличные фонари. Чтобы не просто светили… чтобы оживали по ночам и показывали маленькие кошмарно-прекрасные паровые спектакли».
И что вы думаете? Ему дали. Потому что сказочное обаяние ювелирных изделий в стиле «стимпанк-Босх» оказалось сильнее любого здравого смысла. А тварь в котле на его броши, наконец, вылупилась. Теперь это была прекрасная бабочка с крыльями из чертежной кальки и телом из позолоченной шестерёнки. Она садилась ему на плечо и тихо, по-паровозному, выпускала колечко дыма.