В квартире на Пречистенке пахло запеченной уткой и дорогим парфюмом Антонины Васильевны. Этот запах — смесь лаванды и надменности — Катя научилась распознавать еще за версту до входа в дом.
Антонина Васильевна сидела во главе стола, прямая, как мачта, в своем неизменном жемчужном ожерелье. Ее сын, Артем, суетливо разливал вино, стараясь не встречаться взглядом ни с матерью, ни с женой. Атмосфера была настолько наэлектризованной, что казалось, коснись вилкой тарелки чуть громче — и воздух взорвется.
— Утка сегодня вышла суховатой, Катенька, — произнесла Антонина Васильевна, едва коснувшись мяса. — Впрочем, как и твои попытки поддерживать здесь уют. Я все чаще замечаю пыль на плинтусах. Знаешь, в этом доме всегда был идеальный порядок. Мой покойный муж говорил, что дом — это лицо женщины.
Катя спокойно отпила воды. За три года брака она выработала иммунитет к мелким шпилькам. Она знала, что за «пылью на плинтусах» всегда следует что-то более крупное.
— Я работаю по десять часов в сутки, Антонина Васильевна, — мягко ответила Катя. — А по выходным мы с Артемом занимались перепланировкой лоджии. Кстати, спасибо, что разрешили снести ту старую перегородку. Стало гораздо светлее.
Свекровь вдруг отложила приборы. Металл звякнул о фарфор с неприятным, режущим звуком.
— Разрешила? — она приподняла идеально выщипанную бровь. — Милая, я «разрешила» вам здесь пожить, пока вы встаете на ноги. Но я вижу, что комфорт пошел вам не на пользу. Вы начали забывать, чей это дом. Вы ведете себя так, будто имеете право распоряжаться стенами, которые строила не ты и даже не твои родители.
Артем кашлянул, пытаясь разрядить обстановку:
— Мам, ну чего ты начинаешь? Мы же договорились, что это наше общее семейное гнездо. Катя вложила сюда столько сил... и денег.
— Денег? — Антонина Васильевна издала сухой, лающий смешок. — Покупка новых штор не дает права собственности, Артем. Я долго терпела. Терпела твое пренебрежение моими советами, Катя. Терпела то, как ты переставила мебель в гостиной, не спросив меня. Но вчерашний случай с ключами для твоей матери стал последней каплей. Я не потерплю чужих людей в своей крепости.
Катя почувствовала, как внутри начинает закипать холодная ярость, но внешне осталась неподвижной.
— Моя мама приехала на два дня, чтобы помочь мне после операции. Вы же сами были в санатории.
— Это не имеет значения! — голос свекрови окреп, приобретая стальные нотки. — Суть в уважении. А раз вы меня не уважаете — собирайте вещи. Квартира моя, и я хочу, чтобы к первому числу здесь было пусто. Я решила ее сдавать. Или, возможно, продам. Мне нужны средства на обновление дачи в Подмосковье.
Она откинулась на спинку стула, ожидая привычного сценария: слез Кати, оправданий Артема, мольбы о прощении и признания ее абсолютной власти. Артем действительно побледнел. Его руки, лежащие на скатерти, заметно задрожали.
— Мама... ты не можешь, — прошептал он. — Нам некуда идти. Квартира, которую мы присмотрели в ипотеку, еще строится.
— Ничего, Артемка. Трудности закаляют, — отрезала Антонина. — Катенька, что же ты молчишь? Где твои аргументы? Где слезы?
Катя медленно положила салфетку на стол. Она посмотрела прямо в глаза свекрови — не с обидой, а с каким-то странным, почти научным интересом.
— Выселение, значит? К первому числу? — переспросила Катя.
— Именно. Вещи, коробки — и на выход. Ключи на комод.
— Хорошо, — Катя слегка улыбнулась, и эта улыбка заставила Артема вздрогнуть. — У меня только один уточняющий вопрос по документам, Антонина Васильевна. Скажите, а вы когда последний раз заглядывали в архивную выписку из ЕГРН? Ну, или в те бумаги, которые ваш покойный муж, Николай Петрович, подписывал за полгода до своей смерти?
Антонина Васильевна нахмурилась. Ее уверенность на секунду пошатнулась.
— О чем ты говоришь? При чем здесь Коля? Квартира досталась мне по наследству, я единоличная хозяйка.
Катя повернулась к мужу.
— Артем, милый, ты ведь никогда не рассказывал маме, почему твой отец настоял на том, чтобы я перевела те три миллиона со своего добрачного счета на «ремонт» этой квартиры через юридическую фирму его друга? Помнишь ту расписку и «договор целевого инвестирования с правом выдела доли»?
Лицо Артема из бледного стало землисто-серым. Он опустил голову, не в силах смотреть на мать.
— Катя, не надо... — выдавил он.
— Нет, надо, — голос Кати теперь звенел, как клинок. — Антонина Васильевна, вы так увлеклись ролью хозяйки, что забыли одну деталь. Эта квартира не была полностью вашей. Пятнадцать процентов принадлежало вашему брату в Самаре, которые Николай Петрович выкупил на мои деньги, оформив это так, что теперь я — ваш сособственник. И по условиям той сделки, которую вы сами же подписали, не глядя, среди кипы бумаг о наследстве... я имею право преимущественного проживания.
В комнате воцарилась мертвая тишина. Слышно было только, как тикают старинные напольные часы в коридоре.
— Ты... ты врешь, — прошипела свекровь, но ее рука потянулась к горлу, теребя жемчуг. — Артем, скажи, что она врет!
Артем молчал. Он знал, что в папке, которая лежит в сейфе в их спальне, находится документ, который превращает «хозяйку дома» в обычную совладелицу, задолжавшую огромную сумму.
— Я не только не съеду, Антонина Васильевна, — добавила Катя, вставая из-за стола. — Я завтра подаю иск о принудительном разделе лицевых счетов. И, боюсь, после аудита всех ваших «дачных» расходов, которые оплачивались с нашего общего счета, жертвой в суде будете выглядеть явно не вы.
Катя направилась в спальню, оставив свекровь в оцепенении. Игра только начиналась, и роли в ней внезапно поменялись.
Глава 2: Призраки старых подписей
Ночь после памятного ужина выдалась удушливой. В квартире на Пречистенке никто не спал. Антонина Васильевна закрылась в своей комнате, и оттуда доносились звуки судорожного перекладывания бумаг — она искала свою копию документов на наследство, которую не открывала пять лет.
В спальне Кати и Артема царила иная тишина — тяжелая, как предгрозовое небо. Артем сидел на краю кровати, обхватив голову руками.
— Почему ты молчал все эти годы? — спросила Катя, методично упаковывая в папку оригиналы документов. — Ты видел, как она методично уничтожала мое достоинство, как она шпыняла меня за каждую соринку, зная, что я юридически имею здесь больше прав, чем просто «приживалка».
— Я боялся, Катя, — Артем поднял на нее воспаленные глаза. — Отец перед смертью сказал: «Мать у тебя сложная, она не переживет, если узнает, что квартира не принадлежит ей целиком. Она привыкла быть королевой. Подпиши эти бумаги с Катей, сохрани ее деньги, но молчи, пока не прижмет». Он хотел защитить и тебя, и ее спокойствие.
— Защитить ее спокойствие ценой моей крови? — Катя горько усмехнулась. — Твой отец был мудрым человеком, Артем. Он понимал, что твоя мать способна пустить нас по миру в любой момент. Те три миллиона, которые я вложила в выкуп доли твоего дяди, были моими единственными сбережениями от продажи бабушкиного дома. Если бы мы тогда этого не сделали, твой дядя-алкоголик давно бы продал свои пятнадцать процентов черным риелторам.
— Мама думала, что дядя просто отказался от наследства из «родственной любви», — пробормотал Артем.
— Родственная любовь в их семье всегда имела конкретный ценник, — отрезала Катя. — И сегодня она его узнала.
Утро началось не с кофе, а с визита Антонины Васильевны на кухню. Она выглядела постаревшей на десять лет, но в глазах горел огонь фанатичного упрямства. Она не собиралась сдаваться. В руках она сжимала пожелтевшую папку.
— Я вызвала юриста, — объявила она ледяным тоном, глядя в окно. — Своего старого знакомого, Генриха Марковича. Он вел дела еще твоего деда. Он сказал, что любые расписки, подписанные в состоянии эмоционального стресса после смерти мужа, можно оспорить. Ты обманула меня, Катя. Ты подсунула мне бумаги на подпись, когда я была не в себе от горя. Это мошенничество.
Катя спокойно допила свой чай.
— Мошенничество — это пытаться выселить человека, который законно владеет долей в имуществе и оплачивает семьдесят процентов коммунальных счетов. Что касается вашего горя... Антонина Васильевна, документ был подписан через семь месяцев после похорон. В нотариальной конторе. Под видеозапись, которая хранится в архиве нотариуса.
Свекровь вздрогнула. Видеозапись? Николай Петрович всегда был педантом, но чтобы настолько...
— И еще кое-что, — Катя встала и подошла к свекрови почти вплотную. — Генрих Маркович — прекрасный юрист старой закалки. Спросите его об одном термине: «неосновательное обогащение». За последние три года я оплатила капитальный ремонт вашей дачи, замену кровли и установку зимнего сада. Все чеки выписаны на мое имя. Если вы решите оспаривать мою долю в этой квартире, я подам встречный иск о взыскании всех вложений в вашу загородную недвижимость. Вместе с процентами это составит сумму, ради которой вам придется продать дачу.
Антонина Васильевна пошатнулась и схватилась за край стола.
— Ты... ты змея. Ты все это планировала с самого начала? С первого дня, как вошла в этот дом?
— Нет, — искренне ответила Катя. — Я планировала просто жить и любить вашего сына. Я хотела печь пироги и растить здесь детей. Но вы решили, что власть важнее семьи. Вы сами превратили этот дом в поле боя. Я просто вырыла окоп получше.
Через два часа в квартиру прибыл Генрих Маркович — грузный мужчина с печальными глазами, который видел сотни семейных драм. Он долго изучал документы Кати в гостиной, пока Антонина Васильевна нервно мерила шагами коридор.
Артем сидел в углу, как посторонний наблюдатель. Он чувствовал, как его мир рушится. С одной стороны — мать, которая вырастила его в обожании и строгости, с другой — жена, оказавшаяся гораздо сильнее и расчетливее, чем он мог представить.
Наконец Генрих Маркович снял очки и тяжело вздохнул.
— Тонечка, зайди, пожалуйста. И вы, молодые люди, присядьте.
Когда все собрались, юрист аккуратно постучал пальцем по договору целевого инвестирования.
— Ситуация патовая, — произнес он. — Антонина, Катерина права. Документ составлен безупречно. Твой покойный супруг, Коля, явно предвидел подобный сценарий. Он не просто разрешил Кате выкупить долю брата, он прописал условие: в случае попытки лишения Катерины права пользования данной жилплощадью, ее доля автоматически трансформируется из идеальной в реальную с выделом конкретной комнаты.
— Что это значит? — хрипло спросила свекровь.
— Это значит, — пояснил юрист, — что Катя может через суд поставить стену посреди большой гостиной, заложить один из дверных проемов и сделать себе отдельный вход, если это позволят технические нормы. Или просто заселить в свою комнату по договору аренды пять студентов из консерватории. И ты ничего не сможешь сделать. Она — собственник.
Антонина Васильевна побледнела так, что жемчуг на ее шее стал казаться желтоватым.
— Студентов? В мою квартиру?
— В вашу общую квартиру, — поправил Генрих Маркович. — Но есть и вторая новость. Катерина, я изучил ваши чеки по даче. Вы ведь понимаете, что Антонина Васильевна — пенсионерка? Суд может растянуть выплаты по вашему иску на десятилетия.
— Я знаю, — спокойно ответила Катя. — Поэтому у меня есть встречное предложение. Конструктивное.
Все взгляды скрестились на ней. Катя открыла ноутбук и развернула экран.
— Я знаю, что вам, Антонина Васильевна, на самом деле не нужна эта огромная квартира. Вам тяжело ее убирать, вам дорого ее содержать, и вам здесь одиноко, когда мы не разговариваем. Я нашла вариант: уютный коттедж в том же поселке, где ваша дача. С охраной, медицинским пунктом и всеми удобствами.
— Ты хочешь меня сослать? — взвизгнула свекровь.
— Я хочу выкупить вашу долю в этой квартире, — твердо сказала Катя. — Рыночная стоимость минус мои вложения и минус стоимость того коттеджа, который я оформлю на ваше имя. Вы получите покой, финансовую независимость и собственное жилье, где никто не будет «переставлять мебель». А мы с Артемом останемся здесь и будем выплачивать остаток ипотеки, которую возьмем, чтобы отдать вам разницу.
Артем посмотрел на жену с изумлением. Это был не просто ход в игре — это был план эвакуации для всех.
— А если я откажусь? — прищурилась Антонина.
— Тогда мы идем в суд, — Катя пожала плечами. — Суд наложит арест на квартиру. Мы будем жить здесь в состоянии войны еще года три. Вы потратите все здоровье на адвокатов, а в итоге... Генрих Маркович, подтвердите, каков будет итог?
Юрист посмотрел на старую подругу и грустно покачал столом.
— Тоня, она тебя «съест». По закону она сильнее. Принимай предложение, пока оно звучит достойно.
Антонина Васильевна молчала долго. Она смотрела на стены, на лепнину, на портрет мужа. Ее «крепость» оказалась тюрьмой, ключи от которой всегда были у этой «тихой девочки».
— Мне нужно подумать, — выдавила она. — Оставьте меня одну.
Когда Катя и Артем вышли на балкон, Артем наконец решился спросить:
— Катя, откуда у тебя этот коттедж? Ты ведь не могла его найти за пять минут?
Катя посмотрела на закатное солнце над крышами Москвы.
— Я искала его последние полгода, Артем. Я знала, что этот день настанет. Я просто ждала, когда твоя мать совершит первый шаг. В этой семье нельзя быть просто невесткой. Нужно быть гроссмейстером.
Но она не знала одного: Антонина Васильевна, оставшись в комнате, уже набирала номер человека, о котором Катя даже не догадывалась.
— Алло, Игорь? — прошептала свекровь в трубку. — Помнишь, ты говорил, что подпись Николая на некоторых документах можно признать недействительной из-за его диагноза в последние месяцы? Пора действовать. Она хочет забрать мой дом.
Утро в «крепости» на Пречистенке началось с оглушительной тишины. Катя чувствовала, что её предложение о коттедже было логичным и милосердным, но логика — это последнее, чем руководствовалась Антонина Васильевна. Свекровь не вышла к завтраку, не притронулась к оставленному на столе омлету. Она сидела в кабинете покойного мужа, окруженная запахом старой бумаги и лекарств, которые Николай Петрович принимал в свои последние месяцы.
Когда Катя уже собиралась уходить на работу, в дверях кабинета появилась Антонина. Она выглядела странно спокойной. Ушла суетливая злость, сменившись ледяной уверенностью.
— Я подумала над твоим предложением, Катенька, — произнесла она, поправляя воротник шелкового халата. — И мой ответ — нет. Коттеджи, выкупы, разделы счетов... Всё это суета. Видишь ли, ты строила свою партию на документе, который подписал Николай. Но ты забыла, в каком состоянии он был тогда.
Катя почувствовала, как внутри ёкнуло неприятное предчувствие.
— Он был в здравом уме, Антонина Васильевна. Это подтвердил нотариус.
— Нотариус видит то, что ему показывают, — свекровь хищно улыбнулась. — А вот медицинская карта говорит об ином. За три месяца до сделки у Николая была серия микроинсультов. Он путал даты, забывал имена. Я нашла его личный дневник и записи частного врача, Игоря Сергеевича. Тот фиксировал прогрессирующую деменцию.
Катя замерла. Это был удар ниже пояса. Если удастся доказать, что Николай Петрович не отдавал отчета своим действиям в момент подписания инвестиционного договора, вся юридическая конструкция Кати рассыплется как карточный домик. Доля в квартире вернется в общую наследственную массу, а расписка превратится в клочок бумаги.
— Игорь Сергеевич — это тот самый «врач семьи», который захаживал к вам на коньяк? — Катя постаралась, чтобы её голос не дрожал.
— Именно. И он готов подтвердить свои наблюдения в суде. Так что, милая, это не я должна тебе деньги. Это ты должна мне — за годы незаконного пользования моей собственностью. И я передумала насчет первого числа. У вас есть три дня.
Артем, узнав о новом повороте, окончательно сдал позиции. Он метался между матерью и женой, пытаясь уговорить обеих «просто забыть всё это».
— Катя, если мама привлечет Игоря, мы проиграем. Он уважаемый врач, его слово в суде — закон. Может, нам просто съехать? Бог с ними, с этими деньгами. Нервы дороже.
— Нервы? — Катя резко повернулась к мужу. — Артем, это были мои добрачные деньги. Моё единственное наследство. Твой отец специально оформил всё так, чтобы твоя мать не смогла их проесть или отобрать. Он защищал меня! И я не позволю ей осквернить его память ложным диагнозом. Твой отец до последнего дня решал шахматные задачи в уме. Какая деменция?
Катя поняла: пришло время играть ва-банк. Она знала, что Игорь Сергеевич не просто врач. У него был свой интерес в этой семье. Когда-то, еще до замужества Кати, ходили слухи о его симпатии к Антонине. Возможно, именно на этом чувстве — или на чем-то более материальном — играла сейчас свекровь.
Вместо того чтобы идти в офис, Катя направилась в частную клинику, где принимал доктор.
Игорь Сергеевич встретил её в кабинете, залитом стерильным светом. Это был импозантный мужчина с цепким взглядом.
— Катерина, — он кивнул, не вставая с кресла. — Я полагаю, вы пришли просить меня не свидетельствовать против вас?
— Напротив, Игорь Сергеевич. Я пришла напомнить вам о врачебной этике. И о том, что Николай Петрович был моим другом.
— Дружба — понятие субъективное. А история болезни — объективное, — он постучал пальцем по папке. — Николай угасал. Его подпись под таким сложным финансовым документом — явный признак того, что им манипулировали.
Катя присела напротив него, положив на стол небольшой диктофон. Он не был включен, но сам его вид заставил врача напрячься.
— Давайте без пафоса, — тихо сказала Катя. — Вы и Антонина Васильевна планируете признать Николая Петровича недееспособным задним числом. Но есть нюанс. За неделю до подписания договора со мной Николай Петрович составил еще один документ. Это было распоряжение о пожертвовании крупной суммы вашему благотворительному фонду «Сердце на ладони».
Врач на мгновение замер. Его зрачки сузились.
— Если он был в маразме, когда подписывал мой договор, значит, он был в маразме и когда перечислял два миллиона вашему фонду, — продолжала Катя. — А это уже пахнет не просто отменой сделки, а уголовным делом о мошенничестве в отношении вас, Игорь Сергеевич. Прокуратура с удовольствием проверит, куда ушли те деньги — на лекарства детям или на ваш новый внедорожник.
— Откуда... откуда вы знаете о пожертвовании? — голос врача стал на октаву выше.
— Николай Петрович не доверял своей жене, Игорь Сергеевич. Он знал её алчность. И он знал вашу слабость. Он оставил мне копии всех банковских переводов за последний год его жизни с пометкой: «На случай, если Антонина решит переписать историю». Вы действительно хотите пойти в суд и заявить, что ваш главный спонсор был сумасшедшим?
Доктор Игорь Сергеевич долго смотрел на Катю. В его глазах отражалась лихорадочная работа мысли. Он понимал, что Антонина предлагает ему туманные перспективы на «общую квартиру», а Катя держит его за горло здесь и сейчас.
— Что вы хотите? — наконец выдавил он.
— Мне нужна настоящая копия медицинской карты. Та, где черным по белому написано: «Сознание ясное, когнитивные функции в норме». И я хочу, чтобы вы лично объяснили Антонине Васильевне, что её «план с дневником» не выдержит никакой экспертизы.
Вечером того же дня в гостиной на Пречистенке снова собрались все участники драмы. Антонина Васильевна сидела с торжествующим видом, ожидая триумфа.
— Ну что, Катенька? Упаковала вещи? Игорь Сергеевич уже подготовил справку для суда.
Доктор, стоявший у окна, кашлянул.
— Тонечка... — начал он, избегая взгляда подруги. — Я еще раз внимательно пересмотрел архивы. Видишь ли, я допустил ошибку в своих вчерашних суждениях. Николай был совершенно здоров психически до самого конца. Любая независимая экспертиза это подтвердит. Если мы пойдем в суд с этой версией о деменции... мы не только проиграем, но и подставим себя под очень серьезный удар.
Лицо Антонины Васильевны начало медленно наливаться пунцовым цветом.
— О чем ты говоришь, Игорь? Ты же сам сказал...
— Я сказал, что не буду лжесвидетельствовать, — отрезал врач, поспешно направляясь к выходу. — Прости, Тоня, но закон есть закон. Удачи.
Дверь за врачом захлопнулась. Тишина в гостиной стала звенящей. Артем смотрел на жену с ужасом и восхищением. Он никогда не знал эту женщину по-настоящему. Для него она была милой Катей, которая любит орхидеи, а теперь перед ним стоял стратег, разгромивший его мать на её же поле.
— Похоже, — тихо произнесла Катя, — ваш «козырь» оказался битым, Антонина Васильевна.
Свекровь вдруг обмякла в кресле. Её жемчуг, казалось, стал её душить. Она посмотрела на Катю — не со злостью, а с каким-то первобытным страхом.
— Чего ты на самом деле хочешь? — прошептала она. — Зачем тебе всё это? Ты ведь могла просто забрать деньги через суд и уйти.
Катя подошла к окну и посмотрела на старые московские переулки.
— Я хотела семью. Я хотела, чтобы у моих будущих детей была бабушка, а не надсмотрщик. Но раз вы выбрали войну, я доведу её до конца. Коттедж всё еще ждет вас. Это моё последнее предложение. Завтра утром мы идем к нотариусу подписывать мировое соглашение и договор купли-продажи вашей доли. Или...
— Или? — выдохнула свекровь.
— Или я завтра же заселяю в «вашу» большую комнату двух студентов-тромбонистов. Я уже дала объявление.
В эту ночь Антонина Васильевна впервые в жизни не стала спорить. Она поняла: её время как единоличной хозяйки этой жизни закончилось. Но Катя не знала, что у Артема тоже был свой секрет, который мог разрушить их победу в самый последний момент.
Утро дня сделки выдалось серым и дождливым. Антонина Васильевна сидела в прихожей на чемодане — не из нужды, а ради драматического эффекта. Она была в черном, словно на похоронах собственной значимости. Катя проверяла документы в папке, а Артем... Артем вел себя так, будто его вели на эшафот. Он то и дело порывался что-то сказать, но осекался под твердым взглядом жены.
— Мы едем в одну контору, — сухо распорядилась Катя. — Машина ждет внизу.
В кабинете нотариуса пахло старой кожей и сургучом. Нотариус, пожилая женщина в строгих очках, методично зачитывала пункты договора. Антонина Васильевна слушала, поджав губы. Она уже была готова поставить подпись, смирившись с переездом в «золотую клетку» загородного коттеджа, как вдруг Артем, сидевший до этого неподвижно, глухо произнес:
— Подождите. Мама не может продать долю. Точнее, это будет незаконно без согласия еще одного лица.
Катя замерла. Она медленно повернула голову к мужу.
— О чем ты говоришь, Артем? Мы проверили все выписки. Ты, твоя мать и моя доля через выкуп у дяди. Третьих лиц нет.
Артем вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок. Его руки заметно дрожали.
— Помнишь, год назад я просил у тебя крупную сумму якобы на «инвестиции в бизнес-проект»? Ты еще удивлялась, почему я не взял кредит в банке.
— Помню, — голос Кати стал опасным. — Пять миллионов. Ты сказал, что проект выстрелит через полгода.
— Он не выстрелил, Катя. Я прогорел. Но чтобы не признаваться тебе и не выглядеть неудачником, я... я взял деньги под залог своей будущей части наследства у одного человека. И оформил это как обременение на право распоряжения долей матери, потому что она тогда подписала мне доверенность.
В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как за окном капли дождя бьются о карниз. Антонина Васильевна медленно подняла глаза на сына.
— Ты... ты заложил мою квартиру? Мою квартиру какому-то ростовщику? — её голос сорвался на хрип.
— Не всю квартиру, мам! Только ту часть, которая должна была достаться мне! — взорвался Артем. — Катя так давила на меня своей правильностью, своим успехом... Я хотел доказать, что тоже могу!
Катя закрыла глаза. Гроссмейстер, которым она себя возомнила, пропустил удар с самой неожиданной стороны. Она просчитала врага-свекровь, просчитала хитрого врача, но она не учла слабость собственного мужа, который из трусости превратил её победу в юридический кошмар.
— Кто этот человек, Артем? — тихо спросила она.
— Его зовут Вадим. Он... он занимается проблемными активами. Срок займа истек в прошлый четверг. Он уже подал уведомление о взыскании.
Нотариус отодвинула документы.
— В таком случае, сделка невозможна до снятия обременения или привлечения залогодержателя в качестве стороны договора.
Они вернулись в квартиру на Пречистенке уже не врагами, а союзниками по несчастью. Антонина Васильевна, которая еще утром была готова проклясть Катю, теперь смотрела на неё как на последнюю надежду. Величие свекрови осыпалось, как старая штукатурка. Она вдруг поняла, что её «обожаемый Артемка» сделал то, чего никогда бы не сделала «змея-невестка» — он фактически выставил её на улицу ради авантюры.
— И что теперь? — спросила Антонина, сидя на кухне и глядя на нетронутый чай. — Придет этот Вадим и выставит нас всех?
Катя молчала. Она сидела у окна, вглядываясь в сумерки. В её голове крутились цифры и параграфы.
— Вадим не придет выставлять, — наконец произнесла она. — Он захочет выкупить остальные доли за бесценок, чтобы завладеть всей квартирой в центре. Это классическая схема. Он создаст нам невыносимые условия, подселит в комнату Артема «профессиональных соседей», и мы сами убежим.
Артем сидел в углу, закрыв лицо руками.
— Прости меня, Катя.
— «Прости» не вернет пять миллионов и не снимет залог, — отрезала она. — Но у меня есть идея. Антонина Васильевна, помните, вы говорили, что я «никто» в этом доме?
Свекровь вздрогнула и виновато опустила глаза.
— Катя, не время для обид...
— Это не обида, это юридический факт. На данный момент я — единственный человек в этой комнате, чьи активы не заложены и чья репутация чиста. Чтобы спасти квартиру, нам нужно сделать финт ушами. Артем, ты должен объявить себя банкротом. Но до этого...
Следующие две недели превратились в юридический марафон. Катя использовала все свои связи и остатки сбережений. Она связалась с Вадимом. Тот оказался жестким дельцом, ожидавшим легкой добычи.
— Пять миллионов долга плюс проценты, итого семь с половиной, — вальяжно заявил он при встрече. — Или я захожу в квартиру. Выбор за вами, куколка.
— Я не куколка, я ваш худший кошмар, — улыбнулась Катя, выкладывая на стол папку. — Посмотрите на эти документы. В квартире проживает и имеет долю по праву инвестирования лицо с подтвержденным правом бессрочного пользования. Более того, я подала иск о признании вашей сделки с Артемом кабальной, так как на момент подписания он находился в состоянии депрессии, что подтвердит наш семейный врач Игорь Сергеевич.
Вадим усмехнулся:
— Суды длятся годами.
— Согласна. Но пока идет суд, вы не сможете сделать с этой долей ничего. А налоги и коммунальные платежи я повешу на вас через регрессные иски. Вы потратите больше на юристов, чем заработаете. Моё предложение: я выкупаю у вас долг Артема за пять миллионов ровно. Прямо сейчас. Наличными.
— Где вы возьмете пять миллионов? — прищурился он.
— Я продаю тот самый коттедж, который присмотрела для свекрови, — спокойно ответила Катя. — И свою машину.
Спустя месяц в квартире на Пречистенке снова был ужин. Но на этот раз не было ни утки, ни жемчуга, ни высокомерия. На столе стояла простая пицца.
Антонина Васильевна сама разливала чай. Она больше не командовала. Оказалось, что статус «хозяйки» — ничто по сравнению с риском потерять всё из-за глупости сына. Артем был тише воды, ниже травы. Он устроился на вторую работу и теперь каждую копейку отдавал Кате, закрывая долг.
— Значит, коттеджа не будет? — тихо спросила Антонина Васильевна.
— Не будет, — Катя посмотрела на свекровь. — Денег хватило только на то, чтобы выкупить Артема из ямы. Теперь эта квартира принадлежит нам троим официально. Каждая пылинка на плинтусе теперь — наша общая ответственность.
Свекровь помолчала, потом протянула руку и накрыла ладонь Кати своей — сухой и немного дрожащей.
— Спасибо тебе. За то, что не бросила. Я ведь правда думала... что ты пришла всё отнять. А оказалось, ты единственная, кто умеет созидать.
Катя улыбнулась — на этот раз искренне, без тени игры.
— В этом доме больше не будет тиранов и жертв, Антонина Васильевна. Будет просто семья. Со всеми её нюансами, расписками и скрытыми сделками. Но, на всякий случай... — Катя достала из папки листок. — Подпишите вот здесь. Это график дежурств по кухне. И никакой пыли на плинтусах.
Свекровь впервые за долгое время рассмеялась. Настоящий смех, без яда, заполнил комнаты старой квартиры, изгоняя призраков прошлого.
Мелодрама закончилась. Началась жизнь, где главной ценностью оказалась не недвижимость, а способность вовремя остановиться у края бездны.
