Тимофей вроде бы проснулся, но глаза не открывались, будто слиплись намертво. Сознание плавало где-то между сном и явью, и казалось, если сейчас пошевелиться, весь этот тягучий, вязкий кошмар исчезнет, рассыплется, как дым. Он даже попытался улыбнуться этой мысли, но вместо этого вздрогнул: в тишине дома отчетливо прозвучал голос тещи.
— Тимофе-е-ей! — протяжно, с той особой интонацией, по которой он безошибочно узнавал Зою Петровну.
У нее уже давно вошло в привычку приходить ни свет ни заря. Будто нарочно, чтобы застать, проконтролировать, проверить, не дай бог что-то не так. Тимофей глухо выдохнул, приподнялся на локтях и понял, что сердце колотится слишком быстро. Он сел на край кровати, на ощупь нашел брюки, натягивая их на ходу, и в этот момент нога за что-то зацепилась.
Он едва не рухнул, ухватившись рукой за спинку стула, и это резкое движение словно окончательно выдернуло его из сна. В голове вспыхнуло: значит, не приснилось. Ни дождь, ни женщина под сиренью, ни темнота без света — все было на самом деле.
С вечера он почти не спал. Только задремал, как сквозь шум дождя послышался глухой, настойчивый стук в окно. Тимофей тогда лежал, уставившись в потолок, и убеждал себя, что это ветка бьется о раму. Но стук повторился. Дождь хлестал по стеклам так, что казалось, окна вот-вот не выдержат. Он чертыхнулся сквозь зубы, натянул штаны и вышел в сени.
Когда он распахнул дверь, холодный воздух ударил в лицо, а молния, вспоров небо, осветила двор. Прямо в зарослях сирени стояла женщина. Мокрая, с прилипшими к лицу волосами, она выглядела так, будто вышла из самой ночи. Еще один раскат грома, и он отчетливо увидел ее глаза: растерянные, испуганные.
Он не стал расспрашивать. Просто шагнул вперед, схватил ее за руку и почти силой затащил в дом. Вода стекала с ее одежды ручьями, на полу тут же образовалась лужа. Как назло, в ту же секунду свет вырубился во всем поселке, и дом погрузился в плотную темноту.
— Снимай мокрое, — коротко сказал он, нащупывая на стене шкаф. — Заболеешь.
Он кинул ей свою фланелевую рубашку.
— Натягивай.
Когда глаза немного привыкли к темноте, он понял, что женщина сидит на краю дивана голая. Он машинально уставился, а она резко вскинула голову.
— Отвернитесь! — зло бросила она. — Чего пялитесь? Женщин никогда не видели?
Он дернулся, будто его ударили. Молча вышел в сени, закурил, чувствуя, как дрожат пальцы. Сам не понимал от чего, от холода или от напряжения. Когда вернулся, она уже сидела, подобрав под себя ноги, и вся тряслась. Он молча бросил ей плед.
— Ты чего в такую погоду тут делала? — спросил он уже спокойнее.
Она замялась, потом ответила:
— Я, по-моему, заблудилась. Приехала к бабушке… дома, наверное, перепутала. У нее ставни такие же голубые.
Тимофей тогда только всмотрелся в ее лицо внимательнее и узнал.
— Так ты… внучка Егоровны?
Она кивнула.
— Виктория.
Он помнил ее еще девчонкой, худую, с косичками, вечно бегающую за бабкой по огороду.
— А чего с утра не приехала? — спросил он.
Она отвела взгляд.
— От мужчины ушла. Два года с ним жила. Своего жилья нет.
Он не стал выслушивать дальше. Просто устало махнул рукой.
— Спи. Утром разберемся.
И вот теперь утро. И вот теперь теща за дверью.
Тимофей вышел во двор без рубашки, даже не подумав накинуть что-то на плечи. После ночного урагана воздух был сырой, тяжелый, пахло мокрой землей и поломанными ветками. По двору валялись обломанные сучья, перевернутые ведра поблескивали лужами, а забор местами перекосило, будто он тоже устал за эту ночь.
— А ты чего спишь до сих пор? — с порога начала Зоя Петровна, оглядывая двор цепким, недовольным взглядом. — Люди вон уже порядок наводят во дворах, а он валяется!
Тимофей встал в дверном проеме, загородив собой вход в дом. Он знал этот взгляд: сейчас теща непременно полезет внутрь, начнет командовать, выспрашивать, высматривать. Он машинально уперся ладонью в косяк, словно надеясь, что сможет удержать не только дверь, но и надвигающуюся бурю.
— Зоя Петровна, — спокойно сказал он, стараясь не повышать голос. — У нас тут после ночи тоже дел хватает. Я сам разберусь.
Она прищурилась, внимательно оглядела его с головы до ног, задержав взгляд на голом торсе.
— Это ты чего раздетый? Жарко, что ли?
— Да… — буркнул он. — Работать собрался.
Она уже сделала шаг вперед, намереваясь войти, но Тимофей снова загородил проход. В этот момент из глубины дома донесся негромкий, но отчетливый женский кашель.
Он почувствовал, как внутри все оборвалось.
Зоя Петровна замерла, а потом ее лицо вытянулось, глаза расширились, и в следующую секунду она резким движением оттолкнула его в сторону.
— Это кто?! — закричала она, почти вбегая в горницу.
Тимофей не успел ничего сказать. Он только видел, как теща, словно ураган, ворвалась в комнату, и услышал ее истошный вопль:
— Ах вот оно что! Жена, значит, в больнице лежит, а он баб к себе на ночь таскает!
Виктория сидела на диване, закутавшись в плед, на ней была его фланелевая рубашка. Она вскочила, побледнела, попыталась что-то сказать, но Зоя Петровна уже надвигалась на нее, размахивая руками.
— Гляньте-ка! — не унималась она. — Еще и рубашку его на себя нацепила! Совести совсем нет!
— Перестаньте! — крикнул Тимофей, делая шаг вперед. — Вы все неправильно поняли!
Но теща будто не слышала. Она подскочила к Виктории вплотную, ткнула пальцем ей в грудь.
— Забралась в постель к женатому мужчине! — визжала она. — Срамота какая! Где только таких воспитывают?
— Я… я не… — Виктория задыхалась от волнения. — Я просто…
— Молчи! — оборвала ее Зоя Петровна. — Еще и оправдываться будет! Шлюшка!
Слово ударило, как пощечина. Виктория всхлипнула, слезы мгновенно навернулись на глаза. Зоя Петровна схватила ее за волосы, резко дернув на себя.
— Прекратите! — заорал Тимофей.
Он в два шага оказался рядом, схватил тещу за руку и с трудом оторвал ее от Виктории. Та отшатнулась, прижимая ладонь к голове, дрожа всем телом.
— Это Виктория! — почти кричал он. — Внучка Егоровны! Ночью ливень был, свет вырубило, она заблудилась!
— Да хоть внучка самого председателя! — не унималась Зоя Петровна. — Это ей дает право спать с чужим мужиком?!
Она развернулась к Тимофею, глаза ее горели злым торжеством.
— И долго ты собираешься баб таскать в свою постель, а? Жена в больнице, а он тут развлекается!
— Замолчите! — Тимофей чувствовал, как голос срывается. — Вы сейчас же выйдете отсюда!
Он буквально вытолкал тещу в сени, затем во двор, распахнул калитку.
— Я сам все расскажу Надежде, — сказал он твердо. — Без вас.
— А я посмотрю, как ты ей в глаза смотреть будешь! — бросила Зоя Петровна, поправляя платок. — Деревня маленькая, Тимофей. Тут ничего не скроешь.
Она ушла, громко хлопнув калиткой.
Тимофей еще долго стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как внутри поднимается глухая, беспомощная злость. Он знал: беды не миновать. Зоя Петровна не из тех, кто умеет молчать.
И действительно, не прошло и часа, как село загудело. Кто-то видел, кто-то слышал, кто-то «знал точно». У магазина перешептывались, у колодца переглядывались, на лавочках качали головами. История обрастала подробностями, которых не было и быть не могло.
Слух дошел и до Егоровны.
Старушка, опираясь на бадик, долго собиралась. Она еле доплелась до дома Синицыных, ноги постоянно разъезжались по раскисшей глине. Она шла и ворчала, ругалась на внучку, хотя сама никак не могла поверить в услышанное.
— Вот же наказание… — бормотала она. — Не было печали…
Каждый шаг давался с трудом. Она останавливалась, переводила дух, снова шла вперед, проклиная и дождь, и людские языки, и город, который «портит молодежь».
Егоровна пришла как раз в тот момент, когда Виктория стояла посреди комнаты с утюгом в руках. Фланелевая мужская рубашка была на ней почти как платье, длинная, пахнущая табаком и хозяйственным мылом. Она машинально водила утюгом по ткани, хотя блузка уже давно была выглажена. Просто руки не слушались, мысли путались, а тишина в доме давила сильнее любых криков.
Скрипнула калитка, потом послышались тяжелые шаги по крыльцу. Виктория вздрогнула, будто ее окатили холодной водой. Сердце ушло куда-то в пятки. Она даже не успела поставить утюг, когда дверь распахнулась.
— А я дура, значит, не верила! — раздался хриплый, надломленный голос Егоровны прямо с порога. — Что ж ты творишь, внученька?!
Старушка стояла, опираясь на бадик, запыхавшаяся, красная от злости и усталости. Глаза ее бегали по комнате, задержались на рубашке, на утюге, на разобранном чемодане.
— Вот что город делает с людьми, — причитала она. — Совсем стыда не осталось!
— Бабушка… — Виктория шагнула к ней, но та сразу же замахала рукой.
— Молчи! — оборвала Егоровна. — Быстро собралась и пошла впереди меня! Я Владику-то все расскажу про тебя, да и матери твоей тоже! Пусть знают, кого пригрели и кого воспитали!
Слова сыпались, как камни. Виктория почувствовала, как внутри все сжимается. Она не стала спорить и не могла сейчас рассказать, что увидела в квартире Влада, как бросилась к чемодану, начала лихорадочно пихать в него вещи, все подряд, лишь бы быстрее. Руки дрожали, замки не слушались, одежда комкалась.
Она бегала по комнате, хватала с полок, из шкафа, с подоконника, стараясь, чтобы в доме Владислава не осталось ни одной ее вещички. Будто хотела стереть себя, исчезнуть, чтобы никто больше не мог ткнуть пальцем: вот, мол, была…
А в голове билась другая мысль: как она могла перепутать дома? Как вообще могла оказаться здесь, в этом кошмаре? Она остановилась на секунду, выглянула в окно. Дом Тимофея и бабушкин и правда были как две капли воды похожи: одинаковые голубые ставни, одинаковые крылечки. Только бабушкин дом ниже, словно в землю вросший, старый, присевший от времени.
— Пошла! — нетерпеливо прикрикнула Егоровна.
Виктория схватила чемодан, который вдруг стал невыносимо тяжелым, и почти побежала впереди бабушки. Та шла следом, тяжело ступая, опираясь на бадик, еле-еле взобралась на крыльцо своего дома.
Внутри было темно и прохладно. Егоровна опустилась на табурет, долго переводила дыхание, потом подняла на внучку тяжелый взгляд.
— Ну говори, — сказала она устало. — Чего ты там ночью делала?
И тут Викторию прорвало. Она заговорила быстро, рассказывая про ливень, про молнии, про страх, про темноту, про то, как ей показалось, что это бабушкин дом. Про то, как она стояла под сиренью, дрожала от холода и ужаса.
— Мне страшно было, баб, — плакала она. — Я одна, ночь, дождь, свет вырубило… Я думала, ты там…
Слезы катились по щекам, голос срывался. Егоровна слушала молча, поджав губы, лишь иногда качала головой.
— Ты понимаешь, что ты меня опозорила? — наконец сказала она. — Зойка расписала тебя во всей красе. Такое по деревне пошло, век не отмоешься.
Виктория упала на колени перед бабушкой, схватила ее за руки.
— Бабушка, умоляю тебя, не верь никому! — всхлипывала она. — Я же ничего плохого не делала!
— Да ты что, не знаешь, где живешь? — устало ответила Егоровна. — Это деревня. Тут из мухи слона раздуют, а потом не докажешь, что ты не верблюд.
Она вздохнула, покачала головой.
— И ведь мужчину хорошего опозорила, — продолжала она. — Порядочный человек. Тридцать лет с родителями жил, все на себе тянул. Два года назад Тимофей только женился. И что теперь? Жена уйдет от него из-за тебя.
Эти слова резанули больнее всего.
— Я ничего плохого не сделала… — прошептала Виктория. — Я не думала, что так получится…
— А думать надо было, — строго сказала бабушка. — Ночью по чужим домам не шляются.
Виктория опустила голову. Стыд жег щеки, грудь сдавливало так, будто не хватало воздуха. Она понимала: оправдания здесь бессильны. Неважно, что было на самом деле, важно, что сказали люди.
Егоровна встала, тяжело опираясь на бадик, подошла к окну, долго смотрела на двор.
— Сиди пока, — бросила она наконец. — Дальше видно будет.
Виктория поняла, что задерживаться здесь ей нельзя. Это ощущение пришло не сразу, а медленно, как холод, который сначала касается кончиков пальцев, а потом пробирается внутрь. Дом бабушки, на который она так надеялась, вдруг стал тесным, давящим. Казалось, даже стены слушают, запоминают каждое слово, чтобы потом вынести его наружу: на лавочки, к колодцу, в магазин.
Она сидела на краю кровати и смотрела в окно. Там, на улице, время будто шло своей обычной жизнью: кто-то проходил мимо с ведрами, где-то стучали молотком, переговаривались через заборы. И все это уже про нее. Она не сомневалась: за шторами наблюдают, за дверью прислушиваются.
А ведь она надеялась жить у бабушки. Сесть утром на автобус, ехать на работу, потихоньку прийти в себя после всего, что случилось. Пережить разрыв, выдохнуть, снова почувствовать землю под ногами. Но теперь… как ей вообще идти к остановке? Мало того что вслед будут показывать пальцами, так еще и обзывать такими словами, от которых потом долго не отмоешься.
Она вышла на кухню, где Егоровна возилась у стола, перебирая муку.
— Баб, — тихо сказала Виктория. — Можно я все-таки дня два у тебя перекантуюсь?
Старушка подняла голову, внимательно посмотрела на внучку.
— Зачем?
— Мне нужно… — Виктория запнулась, подбирая слова. — Отойти. Прийти в себя.
Она подошла ближе, оперлась ладонями о стол.
— Ты же собиралась Владу жаловаться, — продолжила она. — А ты знаешь, что я его застала в постели с другой?
Егоровна замерла, так и не досыпав муку.
— Он уже начал про свадьбу говорить, — горько усмехнулась Виктория. — А я пришла… и все увидела. Скажи, баб, вот куда мне бежать? На необитаемый остров?
Слова повисли в воздухе. Егоровна медленно села на табурет, тяжело вздохнула. В ее лице что-то изменилось, злость ушла, осталась усталость и жалость.
— Вот оно как… — тихо сказала она.
Некоторое время они молчали. Потом старушка встала и принялась за стряпню. Замесила тесто, поставила пироги. Делала все молча, сосредоточенно, будто этим могла загладить произошедшее.
К вечеру Егоровна собрала узелок и пошла к Тимофею. Шла медленно, но уверенно. В этот раз не ругалась и не ворчала. Когда он открыл дверь, она сразу сказала:
— Прости меня, Тимофей. Утром я на тебя накричала, не разобравшись.
Он посмотрел на нее усталым взглядом.
— Вы мне благодарны должны быть, — резко ответил он. — Что я Вику спас. А не дай бог молния бы ударила в нее? Что тогда было бы?
Он шагнул в сторону, пропуская старушку в дом.
— Почему у баб одно только на уме? — продолжал он, сдерживая злость. — Сами, что ли, скучают по измене? По-вашему, все мужики предатели?
Егоровна опустила глаза.
— Если Надюха поверит матери и уйдет, — глухо сказал Тимофей, — я никогда больше не женюсь. Лучше уж одному жить, чем так.
Старушка вздохнула.
— Тимочка, перетерпи. Это же деревня. Тут надо же языками чесать.
Прошло несколько дней. Надежду выписали из больницы. Она вернулась домой, молча выслушала мужа и, к удивлению многих, поверила ему. С матерью она разговаривала сухо и коротко, а потом и вовсе запретила даже его имя при ней произносить.
Виктория уехала в город. Сняла маленькую квартиру, вернулась на работу. Разговоры в деревне постепенно приутихли, нашлись новые темы, новые «виноватые».
Но каждый из них запомнил этот дождь, эту ночь и то, как легко чужое слово может перевернуть чужую жизнь.