Давно "пылившийся" сборник эссе о противоречиях жизни относительно современного Китая от китайского же автора (2009). У меня от единственного туристистического визита разнонаправленные, скорее положительные, впечатления.
"Гомер и Мэн-цзы жили в разное время и в разных странах, но если мы посмотрим на их учения с точки зрения нашей, полной несчастий и страданий, эпохи, то обнаружим, что они сходятся в светлом взгляде на мир".
Первое из десяти слов - "народ". Для его иллюстрации используются личные воспоминания о Тяньаньмэнь: в тех событиях, по мнению автора, разом выплеснулись все политические страсти, накопившиеся с культурной революции, а на смену им пришло желание заработать.
Автор тепло вспоминает городское дружелюбие многомиллионной толпы, был их участником, сам разгон беспорядков он не застал, но тяжело переживал его последствия и печалится, что китайские власти выбрали политику забвения этого события.
Вторая история "вождь" и, ожидаемо, в ней о Мао.
"Находчивость политика сочеталась в нём с непосредственностью поэта; его тщательно продуманные планы часто выражались в стихийных поступках".
Воспоминания о публичных мероприятиях, заплывах и силе личности, подытоженные, что в Китае больше нет вождя, остались одни руководители (похоже на шолоховское: был культ, но была и личность). Очень понятный с нашей исторической памятью о Сталине тезис: многие тоскуют по временам Мао, хотя большинство не хотело бы туда вернуться.
"Люблю в Пекине площадь Тяньаньмэнь, над ней восходит солнце каждый день, великий вождь наш, председатель Мао, ведёт народ вперёд, вперёд, вперёд".
О восприятии новости про смерть Великого Кормчего: много горя - и показного и искреннего.
Третье слово "чтение": взросление юного книгочея в эпоху культурной революции, борьбы с "сорняками" и торжества дацзыбао.
"Однажды меня спросили: "Что вам дали книги, прочитанные за тридцать лет?" Ответ на этот вопрос был бы бескрайним как море. Поэтому я промолчал".
Затем "творчество" - отец, пострадавший, но ставнительно легко, от хунвэйбинов, сам автор - "красный солдатик", клеймивший в стенгазетах учителей; риски самостоятельного творчества, первая рецензия, первая публикация, приезд в Пекин.
"Мы ловим на свой крючок воспоминания из реки времени".
Детская память об отце-хирурге, запахе дезинфекции и больничном морге, публичных судах с последующими расстрелами без апелляций.
Затем не одно слово, а два - "Лу Синь" (причина будет и веская) - любимый писатель Мао, умерший в 1936, чтобы стать главным и единственным прозаиком культурной революции. Автор с детства инстинктивно возненавидел книги классика и случайно прочитанный уже взрослым, по заданию, рассказ стал откровением, после которого пришлось искать запылённое собрание сочинений и запоем читать прозрачную прозу.
"В тридцать шесть лет я читал его в первый раз и вздыхая думал, что этот писатель не для глупых детей, а для умных взрослых. А ещё - что писателю и читателю должно повезти со встречей".
"Неравенство". Начинается как притча, или сказка: "В унылые годы культурной революции один мальчик обнаружил, что от трусости ло неустрашимости один шаг".
Горечь автора по поводу качелей общества: от аскетизма к расточительству, от политизированности к власти денег, от зажима к вседозволенности.
Следующее "революция". Непременное условие роста экономики, по мнению некоторых западных интеллектуалов, - по-настоящему демократический строй. Автор полагает, что китайские революционные импульсы не менее эффективны: 1947 - победа коммунистов, 1957 - большой скачок, 1966-1976 - культурная революция. При этом же кампанейщина, приписки и непланируемые негативные, вплоть до катастрофических, последствия.
"...недостаток прозрачности скорее способствует, чем препятствует развитию Китая". Подытоживается выводом, что революция - вседозволенность, за которую приходится дорого платить.
"Корешки" - мелкие предприниматели, проросшие через революционную брусчатку в миллионеров - "кровяные старосты", короли носков и вторсырья, салфеток и зажигалок - экономическое чудо Китая создали не гнушающиеся преступлений выходцы из низов. Резкие взлёты и ещё более стремительные падения, как в экономике, так и в политике.
"Липа" - в китайском культурном контексте - слабо укреплённая деревня, не подчиняющаяся властям, зачастую разбойничья, кроме того, примерный аналог нашего обозначения подделки, - по мнению автора самое анархическое слово в китайском языке, означающее ещё и фальсификацию с контрафактом. Схожее по смыслу слово "мухлёж" - хвастовство, надувательство, с в целом положительной коннотацией.
Послесловие - "В этой книге я описал не только боль Китая, но и собственную боль. Потому что это одно и то же".
В итоге не скажу, что мне понравился автор (хотя знаю, кому его стиль понравится); книга при этом удачная, по-моему: сдержанную неприязнь, с которой он смотрит на современный облик своей страны, не отличить от похожего брюзгливого взгляда некоторых наших авторов, поэтому цивилизационный барьер книга взламывает, показывая, что и мотивация и проблемы обществ во многом схожи, соответственно главную задачу автор выполнил; не уверен что захочу читать его полноценно художественные работы, но не исключаю. Китай бы ещё посетил, конечно, причём в следующий раз обязательно ещё и исторический материковый