Анна толкала коляску вверх по лестнице, чувствуя, как ноют руки. Четвертый этаж без лифта — испытание даже для здорового человека, а она едва держалась на ногах после двойной смены в больнице.
— Потерпи, Катенька, — прошептала она дочке. — Сейчас придем домой, покормлю тебя.
Катя сладко посапывала.
Анна нащупала ключи в сумке и замерла. Дверь была приоткрыта.
— Миша? — позвала она, входя в прихожую. — Ты дома?
Тишина. Странная, мертвая тишина.
Анна прошла в комнату. Шкаф был распахнут настежь, вешалки валялись на полу. Исчезли Мишины вещи, исчезли документы, исчезли из шкатулки их накопления — три тысячи, которые они копили на детскую кроватку.
На столе лежала записка. Кривым почерком, торопливо было написано:
«Прости. Не могу больше. Живи как знаешь.»
Анна опустилась на кровать. Руки дрожали, перед глазами плыли круги.
Катя проснулась и заплакала.
— Тише, малыш, тише...
Анна взяла дочку на руки и стала качать, сама не понимая, что происходит. В голове было пусто. Михаил ушел. Просто ушел, как будто их с Катей никогда не было.
Стук в дверь.
— Анечка, ты дома? — послышался голос соседки тети Лиды.
— Да, — хрипло ответила Анна.
— Я видела, как Мишка с сумками выходил. Что случилось?
Анна подняла глаза. Тетя Лида сразу все поняла по ее лицу.
— Бросил?
— Да.
— Сволочь. А деньги взял?
— Все.
Тетя Лида покачала головой:
— Садись, давай. Чаю попьем, подумаем.
— Чего думать. Некуда мне идти, тетя Лида. А одна я эту квартиру не потяну.
— А отец? Живой ведь.
— Мы не разговаривали пять лет. Он меня тогда... когда я с Мишей съехалась... он сказал, что дочери у него больше нет.
— Ну, а сейчас-то другое дело. Внучка у него есть. Да и гордыню пора бы оставить.
— У меня даже денег на дорогу нет.
— Дам. И на такси дам. Только поезжай, Анечка. Нельзя с ребенком на улице оставаться.
Анна взяла протянутые купюры. Триста рублей — все, что было у соседки.
— Спасибо. Отдам обязательно.
— Не надо. Главное — устройся там. А потом видно будет.
В такси Катя снова плакала. Анна смотрела в окно на знакомые улицы, на дом детства, который не видела пять лет, и думала о том, что скажет отцу.
«Папа, прости меня. Я была дурой. Михаил бросил нас. Мне некуда идти.»
Стыд душил ее. Пять лет назад она так гордо хлопнула дверью, так уверенно говорила отцу, что он ничего не понимает в жизни, что любовь важнее всего.
«Любовь», — горько усмехнулась Анна. Где же она была, когда Катя заболела и температурила неделю, а Михаил пропадал у друзей? Где была, когда он опять проиграл зарплату в карты, а потом клялся, что больше не будет?
— Приехали, — сказал таксист.
Анна расплатилась и медленно поднялась к знакомой двери. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.
Звонок. Шаги за дверью.
— Кто там?
— Это я, пап. Анна.
Долгая пауза. Потом щелчок замка.
Отец стоял в дверях. Постаревший, седой, но такой же суровый.
— Значит, припекло, — сказал он вместо приветствия.
— Да.
— И где твой красавец?
— Ушел.
— Понятно. Ну, входи. Что стоишь.
Квартира не изменилась. Те же обои, тот же запах табака и одиночества.
— Садись, — кивнул он на диван. — Рассказывай.
— Михаил нас бросил. Забрал все деньги. Мне некуда идти.
— И что я должен делать?
— Пустить на несколько дней. Пока не найду жилье.
Отец долго молчал, рассматривая внучку.
— Красивая девочка. На тебя похожа. Жалко только, что отец у нее — подлец.
— Папа...
— Что «папа»? Я тебя предупреждал. Говорил — не связывайся с этим проходимцем. А ты что? «Ты ничего не понимаешь, я его люблю». Ну и как, долюбилась?
Анна молчала. Что тут скажешь?
— Слушай меня внимательно, — продолжал отец. — Пущу вас. Но не из любви к тебе. Из жалости к ребенку. На месяц. За это время найдешь жилье — и уйдешь. Понятно?
— Понятно.
— И еще. Никаких мужиков в мой дом не приводить. Достаточно с меня одного позора.
— Хорошо.
— Идем, покажу, где спать будешь.
Месяц прошел быстро. Анна устроилась в частную клинику санитаркой — зарплата маленькая, но хоть что-то. Нашла комнату в коммуналке на окраине.
Отец дал ей на переезд две тысячи.
— Больше не жди от меня помощи, — сказал он сухо. — Сама выбрала свою дорогу — сама по ней и иди.
— Спасибо, пап.
— Не за что.
Новая комната оказалась крошечной — восемь квадратов с одним окном во двор-колодец. Но это было пристанище — пусть убогое, пусть сырое.
Хозяйка, баба Галя, встретила их неприветливо:
— Ребенок орать по ночам не будет? А то у меня сердце больное.
— Не будет, — пообещала Анна.
— Смотри мне. Оплата — за два месяца вперед.
Анна отдала почти все деньги. Осталось триста рублей до зарплаты.
Первое время держались. Анна вечерами бегала убираться в магазин, что был в соседнем доме. Катя была в комнате у хозяйки тети Гали — та брала за присмотр сто в день. Немного, но даже эти деньги были болезненными.
Потом Катя заболела — простыла в сырой комнате. Пришлось покупать лекарства, тёплую кофту дочке.
Катя дрожала от холода.
Анна укутывала девочку в свой свитер и плакала беззвучно, чтобы не напугать ребенка еще больше.
Катя, наконец заснула, температура спала.
Хозяйка вошла в комнату в ночной рубашке, взъерошенная.
— Завтра съезжаешь.
— Что?
— Сын сейчас звонил. Приезжает домой. Комната ему нужна.
— Но у нас договор...
— Какой договор? Бумажки никакой не было. Завтра к вечеру освободи комнату. И залог верну не весь — ребенок твой обои обслюнявил.
Анна села на кровать. Руки тряслись. Завтра. Завтра им снова некуда идти.
— Куда же мы пойдем, Катенька? — шептала она дочке утром. — Куда?
В коридоре встретила соседа — Володю. Мужчина лет сорока, одинокий, частенько выпивающий, но не злой.
— Что, выгоняет старая карга? — спросил он.
— Да.
— Жалко. А куда пойдешь?
— Не знаю еще.
Володя почесал затылок:
— Слушай, а давай так. У меня напротив пустая комната стоит. Хозяин в отъезде, полгода не появляется. Мебели никакой, но хоть крыша над головой. За копейки можно договориться.
— А если хозяин вернется?
— Да кто его знает. Может, не вернется вовсе. Алкаш тот еще. А ты пока поживешь, время выиграешь.
Анна посмотрела на Катю. Выбора не было.
— Хорошо. Спасибо.
Пустая комната встретила их промозглым холодом и запахом сырости. Матрас на полу, стол на трех ножках, стул без спинки.
— Ничего, обустроимся, — сказала Анна, больше себе, чем дочери.
Но обустроиться не получалось. Работу пришлось бросить — не с кем оставить Катю. Деньги таяли. А Володя каждый вечер стучался с бутылкой.
— Давай присоединяйся. А то совсем скучно одному.
— Не пью я.
— Да ладно, не святая же. Всем сейчас трудно, всех жизнь мотает. Расслабься немного.
И однажды вечером, когда Катя заснула после дня капризов, когда в желудке сосало от голода, а в голове крутились мысли о завтрашнем дне — Анна согласилась.
Водка обожгла горло, но потом стало легче. Впервые за долгое время легче.
— Вот и правильно, — кивнул Володя. — Жизнь — штука сложная. Иногда надо забыться.
— Да уж, — горько усмехнулась Анна. — Забыться...
Через неделю она уже не удивлялась стуку Володи. Водка помогала заснуть, помогала не думать о проблемах, не слышать плач дочери.
Катя плакала все чаще. Хотела есть, хотела внимания, хотела маму — настоящую маму, а не эту странную тетю, которая качалась на матрасе и бормотала что-то невнятное.
— Не плачь, — шептала Анна, обнимая дочку. — Не плачь, солнышко.
Но сама уже плакать не могла. Слезы закончились.
Соседи начали жаловаться. Ребенок кричит, мать пьяная, антисанитария.
Пришли из опеки.
— Где ребенок? — спросила строгая женщина в сером костюме.
Анна показала на угол, где Катя сидела в грязном памперсе и сосала пальчик.
— Когда в последний раз кормили?
— Вчера... кажется...
— Собирайте вещи ребенка.
— Куда?
— Забираем. Временно. Пока вы не приведете себя в порядок.
— Не надо! — Анна рванулась к дочери, но ноги не держали. — Катенька…
— Мама! — впервые за долгое время четко произнесла Катя, протягивая ручки.
И тут Анна поняла — она не выдержит. Не сможет бороться. Не сможет быть матерью.
— Берите, — тихо сказала она. — Берите ее. Мне... мне все равно не справиться.
Шесть месяцев прошли в тумане. Анна пила, чтобы не помнить Катины глаза в тот день. Пила, чтобы не просыпаться.
Володя спился еще раньше. Умер в больнице от цирроза.
Комната опустела. Анна тоже.
Повестка в суд пришла в январе. Лишение родительских прав. Анна даже не пошла на заседание. Зачем?
***
Она сидела на лавочке возле детского сада и смотрела на детей. Мамы забирали их домой — обнимали, целовали, спрашивали про день.
Одна девочка была очень похожа на Катю. Те же кудрявые волосы, тот же упрямый подбородок.
«Катеньке сейчас уже четыре, — подумала Анна. — Наверное, тоже ходит в садик. Наверное, у нее есть новые родители. Хорошие родители.»
Девочка засмеялась, и Анна закрыла глаза.
Она больше не помнила, как смеется ее дочь…
Конец.