Зима в этом году выдалась ранняя, сердитая. Снег лег еще в октябре, придавив пожухлую траву тяжелой белой шапкой, а к декабрю сугробы намело такие, что заборы в деревне стали казаться игрушечными оградками.
Матвей Ильич, или просто дед Матвей, как звали его деревенские, сидел на крыльце и курил самокрутку. Дым, густой и пахучий, медленно поднимался к серому, нависающему небу. Матвею шел семидесятый год. Жизнь его, как старая борозда, была длинной и не всегда ровной, но сейчас, на закате лет, он хотел лишь одного — покоя. Однако покоя в доме не было.
Из приоткрытой форточки доносился звон посуды и сердитый голос невестки, Галины.
— Опять он там сидит! — голос звенел, как натянутая струна. — Дрова не колоты, воды не принесено, а он с лошадью своей нянчится. Степа, ну скажи ты ему! Мы же не миллионеры, чтобы дармоедов кормить!
Матвей вздохнул, затушил окурок о подошву подшитого валенка и медленно поднялся. Суставы скрипнули, отдаваясь привычной тупой болью в коленях. Он не злился на Галю. Она баба неплохая, просто жизнь сейчас такая пошла — нервная, дорогая. Да и положение у нее тяжелое: седьмой месяц, ходит тяжело, отекает, вот и срывается. Сын Степан, мужик добрый, но мягкотелый, меж двух огней мечется: и отца жалко, и жену расстраивать боязно.
Матвей накинул старый, пахнущий овчиной тулуп и пошел не в дом, а к сараю. Там, в теплом сумраке, пахнущем сеном и навозом, жила его душа. Его Зорька.
Лошадь услышала шаги хозяина еще когда он только сошел с крыльца. Она тихонько заржала — звук этот был похож на глухое воркование голубя. Зорька была старой кобылой непонятной масти — то ли гнедая, то ли бурая, с сединой на морде и боках. Но главное в ней было не это.
Ее глаза, большие, с длинными ресницами, были затянуты мутной белесой пеленой. Зорька была слепа.
— Ну, здравствуй, матушка, здравствуй, хорошая, — прошептал Матвей, заходя в стойло.
Лошадь потянулась к нему, безошибочно ткнувшись мягкими, бархатистыми губами в ладонь, где был спрятан сухарь, густо посыпанный солью.
— Слышишь ты меня, знаю, что слышишь, — ласково приговаривал старик, поглаживая ее по жесткой гриве. — Опять Галина ругается. Говорит, проку с тебя нет. А какой с нас, стариков, прок? Мы же для души, а не для пользы...
Зорька потеряла зрение три года назад. Какое-то воспаление, ветеринар из района только руками развел: «Возраст, Матвей Ильич. Ничего не попишешь. На мясо бы её, пока не исхудала». Тогда в доме был первый скандал. Галина кричала, что ослепшая лошадь — это обуза, что она покалечится сама и покалечит кого-нибудь. Степан молча курил, глядя в пол.
А Матвей встал в дверях, маленький, сухой, но твердый, как старый дубовый пень:
— Пока я жив, Зорька со двора не уйдет. Я ее жеребенком на руках носил, когда мать ее волки задрали. Она меня из болота вытаскивала. Она живая душа. Предать ее — все равно что себя предать.
С тех пор так и жили. Зорька научилась жить во тьме. Она ходила по загону странно, высоко поднимая ноги, словно цапля, прощупывая копытом опору, прежде чем перенести вес. Но слух у нее стал — чудо какое-то. Матвей замечал: сидит он в доме, чай пьет, а Зорька в сарае вдруг тревожно ушами прядать начинает, ржать тихонько. Выйдет Матвей на двор — тишина, ни души. А через пять минут глядь — почтальонка на велосипеде едет или сосед за солью идет.
— Локатор она у тебя, батя, а не лошадь, — усмехался иногда Степан, когда матери не было рядом.
В то утро Матвей долго вычесывал Зорьку скребницей. Лошадь стояла смирно, только шкура подергивалась там, где касалась рука. Она доверяла ему безгранично. В ее мире, лишенном света, Матвей был солнцем — источником тепла, еды и безопасности. Голос его был для нее путеводной нитью.
— Ничего, Зорька, ничего, — шептал он. — Перезимуем. А весной трава пойдет, полегче станет.
Вечером за ужином разговор снова зашел о деньгах.
— Степа, ну сколько можно? — Галина отодвинула тарелку с щами. — Сено нынче золотое. Тюк — триста рублей, а этой кляче на два дня едва хватает. А нам ребенка поднимать. Коляска нужна, кроватка, памперсы эти... Ты цены видел?
— Галя, ну не начинай, — Степан виновато посмотрел на отца.
— А что не начинай? Я о семье думаю! — она повернулась к свекру. — Папа, вы поймите, я не со зла. Но ведь логика должна быть. Лошадь должна работать. А она что? Стоит, жует да навоз производит. Отвезите вы ее... ну, не на мясо, так хоть отдайте кому. Хотя кому она, слепая, нужна...
Матвей аккуратно доел щи, вытер усы куском хлеба и тихо сказал:
— С моей пенсии на сено хватает. Я у вас ни копейки не прошу.
— Так пенсию можно было бы в дом! — всплеснула руками Галина. — На внука будущего!
— На внука я откладываю, — отрезал Матвей. — А друга продавать не буду.
Он встал и вышел из-за стола. В комнате повисла тяжелая тишина. Степан тяжело вздохнул:
— Галь, ну оставь ты его. Это же его жизнь. Он бывший конюх, он без лошадей не может.
— Конюх... — фыркнула она. — Фермер он теперь, а не конюх. Только ферма у нас убыточная.
Через неделю Степан уехал. Позвонил друг, позвал на вахту на север, на лесозаготовки. Деньги обещали хорошие, как раз к рождению ребенка подспорье.
— Ты, батя, приглядывай тут за ней, — сказал Степан на прощание, кивнув на живот жены. — Срок еще не скоро, но мало ли.
— Не волнуйся, Стёпушка. Всё будет ладом, — Матвей обнял сына. — Езжай с Богом.
Остались они втроем: старик, беременная женщина и слепая лошадь.
Январь ударил морозами, каких старожилы давно не помнили. Термометр по утрам показывал минус тридцать, а то и ниже. Птицы на лету замерзали, падая в снег ледяными комочками. Лес вокруг деревни стоял хрустальный, тихий, словно заколдованный. Деревья трещали от холода, и этот звук, похожий на выстрелы, разносился далеко по округе.
Матвей почти все время проводил в хлопотах: то печь протопить, то воды наносить, то дорожки от снега расчистить. Галина стала тяжелой, неповоротливой. Ходила она теперь медленно, держась за поясницу, лицо ее осунулось, под глазами залегли тени. Характер, правда, не смягчился — ворчала по-прежнему, но теперь в ее ворчании слышался страх. Страх перед будущим, перед родами, перед одиночеством в этой глуши.
Зорька в эти дни вела себя беспокойно. Матвей заметил, что она почти не спит. Зайдет он к ней, а она стоит посреди стойла, голову опустила низко-низко, почти к самым опилкам, и ушами водит. То одно ухо вперед повернет, то другое назад прижмет. И дышит шумно, втягивая воздух широкими ноздрями.
— Что, старая? — спрашивал Матвей, подкладывая сена. — Чёешь чего?
Лошадь фыркала и переступала с ноги на ногу. Ей не нравился воздух. Он пах не просто морозом, он пах надвигающейся бедой. Атмосферное давление падало стремительно, хотя небо оставалось чистым. Зорька, лишенная зрения, чувствовала вибрации земли и воздуха так тонко, как не может ни один прибор. Она знала: идет буря. Большая, страшная буря.
Матвей, глядя на нее, тоже тревожился. Он доверял чутью животного больше, чем прогнозу по радио. Вечером он натаскал в дом побольше дров, проверил ставни.
— Ты чего суетишься? — спросила Галина, сидя в кресле с вязанием.
— Буран будет, дочка. Зорька места себе не находит.
— Опять ты со своей Зорькой! — отмахнулась она. — По радио сказали — ясно, без осадков.
— Радио в городе, а Зорька здесь, — буркнул Матвей.
Ночью он долго не мог уснуть. Ветер начал завывать в трубе, сначала тихо, жалобно, потом все громче и злее. Старый дом скрипел, сопротивляясь напору стихии.
Утро не наступило. Вместо него за окнами разлилась мутная серая мгла. Света белого не было видно — небо и земля слились в единое целое. Ветер швырял горсти колючего снега в стекла, выл, как стая голодных волков.
Матвей с трудом открыл дверь на крыльцо — намело по пояс. Кое-как прокопал траншею до сарая, накормил Зорьку. Вернулся весь в снегу, с инеем на бровях.
— Ну и погодка... — прохрипел он, отряхиваясь. — Связи нет, наверное?
Галина посмотрела на мобильный телефон:
— Нет сети. Вышка, наверное, обледенела или ветром повредило.
День тянулся медленно. К вечеру буря усилилась. Казалось, дом — это подводная лодка, опустившаяся на дно белого океана.
Около полуночи Матвей проснулся от стона. Сначала подумал — ветер. Но стон повторился, полный боли и страха. Старик вскочил, накинул халат, побежал в комнату невестки.
Галина сидела на кровати, вцепившись побелевшими пальцами в одеяло. Лицо ее было мокрым от пота, глаза расширены от ужаса.
— Папа... началось... — выдохнула она.
— Как началось? Рано же! Еще три недели! — Матвей похолодел.
— Не знаю... Воды отошли... Больно! — она согнулась пополам, закусив губу до крови.
Матвей кинулся к телефону. Гудка не было. Провод оборвало. Мобильный по-прежнему показывал «Поиск сети».
— Господи... — прошептал он. — Что же делать?
Он выбежал на улицу. Буран ревел так, что дыхание перехватывало. До ближайшего соседа — полкилометра, да и чем он поможет? У него старый мотоцикл. У самого Матвея старенький «Москвич» стоял в гараже, но гараж замело по самую крышу, откапывать полдня придется. Да и не заведется он в такой мороз, аккумулятор старый.
Вернулся в дом. Галина кричала. Схватки были частыми, сильными. Преждевременные роды — дело опасное, без врачей никак нельзя. Ребенок может не выжить, да и мать...
Матвей посмотрел на невестку. Вся ее спесь, вся сварливость слетели, как шелуха. Перед ним была просто испуганная девочка, которой больно и страшно.
— Собирайся, — твердо сказал Матвей.
— Куда? — она подняла на него заплаканные глаза.
— В больницу. В райцентр.
— Ты с ума сошел? Там метель! Машины нет!
— Машины нет, — кивнул он. — Зато есть транспорт понадежнее. Сани есть. И Зорька.
— Нет! Не поеду! На этой слепой кляче?! Мы погибнем! — Галина рыдала, когда Матвей закутывал её в одеяла.
— А здесь останемся — точно погибнете. Оба, — жестко сказал он. — Одевайся теплее. Тулуп бери, шаль пуховую.
Матвей действовал быстро, с какой-то механической четкостью, отсекая страх. В сарае он зажег фонарь. Зорька встретила его тревожным ржанием. Она чувствовала его волнение, чувствовала запах адреналина, исходящий от хозяина.
— Ну, милая... Пришел твой час, — он гладил её по морде, надевая уздечку. — Выручай, дочка. Не ради меня — ради малого, что на свет просится.
Он запряг её в широкие розвальни — сани, которые стояли в углу сарая и не использовались уже лет пять. Проверил упряжь, поправил хомут. Зорька стояла смирно, только дрожала мелкой дрожью. Она слышала рев бури за тонкими стенами.
Вывести сани со двора было первой трудностью. Снег был глубокий, рыхлый. Но Зорька, почуяв тяжесть, налегла грудью на хомут. Мышцы под старой шкурой напряглись, и сани, скрипнув полозьями, тронулись.
Матвей усадил Галину в сани, обложил подушками, накрыл сверху еще одним тулупом и брезентом.
— Лежи, терпи, — крикнул он сквозь ветер. — Поехали!
Они выехали за ворота, и мир исчез. Осталось только белое, крутящееся ничто. Ветер ударил в лицо ледяной крошкой, ослепляя, забивая нос и рот.
До райцентра было пятнадцать километров. Летом — двадцать минут на машине. Зимой по хорошей дороге — час на санях. В такую бурю... Матвей боялся даже загадывать.
Первые километры они ехали по памяти. Дорога шла вдоль лесопосадки, и деревья хоть немного защищали от ветра, да и служили ориентиром. Матвей видел смутные темные пятна стволов справа и правил, держась их.
Зорька шла тяжело, проваливаясь в переметы. Снег лип к её ногам, намерзал ледяными комьями на шерсти. Но она шла ровно, не сбиваясь с шага. Матвей подбадривал её криком, но ветер уносил слова прочь.
Потом посадка кончилась. Началось открытое поле — пять километров пустоты до самого поворота на трассу. И здесь начался ад.
Ветер в поле разогнался до ураганной силы. Сани швыряло из стороны в сторону, как щепку. Видимость упала до нуля. Матвей не видел даже ушей лошади. Он щурил глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то — вешку, куст, столб, но вокруг была только сплошная белая стена.
Он потерял дорогу через десять минут.
Полозья саней перестали шуршать по укатанному насту и начали мягко, глухо тонуть в целине. Лошадь пошла тяжелее, рывками.
— Правее! Правее бери! — кричал Матвей, дергая вожжи. Ему казалось, что они уклонились влево, в сторону оврагов.
Зорька послушно повернула. Они прошли еще немного, и вдруг сани резко накренились. Матвей едва удержался. Зорька встала.
Матвей соскочил в снег — он провалился по пояс. Они заехали в сугроб.
— Черт! — старик выругался, чувствуя, как холодный ужас сжимает сердце.
Он выбрался к голове лошади. Зорька стояла, опустив голову, её бока тяжело вздымались, покрытые инеем. Ресницы обледенели.
— Прости, девочка, прости... Завел я нас...
Из саней донесся крик Галины. Тонкий, жалобный, он прорезал вой ветра.
— Папа! Я не могу больше!
Матвей бросился к ней. Она откинула брезент, лицо её было искажено мукой.
— Терпи, дочка, терпи! Немного осталось! — врал он, понимая, что они заблудились в поле, в кромешной тьме и холоде, и до больницы еще километры.
Он вернулся к лошади. Нужно было выбираться. Но куда? Где дорога? Где деревня? Где город? В этой белой карусели исчезли стороны света. Если пойти не туда, они могут кружить по полю, пока не замерзнут насмерть. Или свалятся в овраг Каменка, что тянется вдоль полей — там глубоко, с санями не выберешься.
Матвей взял Зорьку под уздцы, пытаясь потянуть её вперед, туда, где, как ему казалось, должна быть трасса.
Лошадь уперлась. Она стояла как вкопанная.
— Ну! Пошла! — крикнул Матвей, дергая повод.
Зорька мотнула головой и попятилась.
— Ты что, сдурела? Замерзнем! Пошла! — он замахнулся концом вожжей, но ударить не смог.
Зорька вдруг повернула голову влево, совсем в другую сторону от того, куда тянул Матвей. Она замерла, её уши, покрытые льдинками, начали вращаться, ловя звуки, недоступные человеческому уху.
Матвей смотрел на неё и вдруг понял.
Он — зрячий. Но его глаза сейчас бесполезны. Белая мгла обманывает зрение. Он видит то, чего нет, и не видит того, что есть.
А Зорька... Она живет в темноте уже три года. Для нее эта мгла — не помеха. Для нее мир звучит и пахнет.
Ветер доносил запахи и звуки за километры. Матвей чувствовал только холод, а лошадь... Может, она слышала гул трансформаторной будки на окраине райцентра? Или далекий лай собак? Или шум грейдера на трассе? А может, она чувствовала запах дыма из котельной больницы?
Матвей опустил руки. Вожжи провисли.
— Ты знаешь... — прошептал он, и ветер подхватил его шепот. — Ты лучше знаешь.
Он подошел к саням, тяжело влез на облучок.
— Зорька! — крикнул он, и в голосе его зазвучала мольба и бесконечная вера. — Милая! Я не вижу ничего! Я дурак старый, я нас погублю! Веди сама! На тебя одна надежда! Веди, родная!
Он бросил вожжи на круп лошади. Полная свобода.
Зорька постояла еще секунду, словно осознавая ответственность. Потом она фыркнула, выпуская два столба пара, и решительно повернула влево — туда, куда Матвей боялся ехать, думая, что там лес.
Она шла медленно, но уверенно. Её походка изменилась. Она не просто шагала — она ощупывала пространство. Каждое движение было выверено. Она опускала голову почти к самому снегу, "сканируя" поверхность.
Для Зорьки мир не был белым пятном. Это была симфония звуков.
Вот справа, метрах в двадцати, "звучит" плотная стена кустарника — ветер шуршит в сухих ветках особым образом, с сухим треском. Значит, там край оврага. Туда нельзя.
Вот слева ветер гудит глухо, ударяясь о что-то массивное. Это холм.
А впереди... Впереди ветер приносил едва уловимый, тонкий запах гари. Уголь. Так пахнет только котельная районной больницы. И еще — ритмичный, низкий звук, почти вибрация. Дизель-генератор.
Она шла на этот звук, как корабль на маяк.
Матвей сидел, вцепившись в борта саней, и молился. Ему было страшно. Лошадь вела их прямо в снежную пелену, туда, где, казалось, нет ничего. Несколько раз Зорька резко останавливалась, обходя невидимые препятствия — поваленные деревья или занесенные снегом ямы, которые Матвей в жизни бы не заметил.
Один раз она свернула так резко, что сани чуть не опрокинулись. Матвей хотел было схватиться за вожжи, выругаться, но увидел, что в полуметре от полозьев чернеет провал промоины, замаскированной снегом. Если бы они пошли прямо — провалились бы под лед ручья.
— Молодец... Умница... — шептал Матвей.
Галина в санях затихла. Схватки выматывали её, она впала в полузабытье. Матвей то и дело оглядывался, проверяя, дышит ли она.
— Держись, дочка. Зорька нас вывезет. У нее глаза — в сердце.
Прошел час. Или два. Время растянулось, замерзло. Матвей уже не чувствовал ног. Руки в варежках одеревенели. Ресницы склеились льдом. Ему начало казаться, что они едут в вечность, что этот белый ад никогда не кончится. Сонливость, сладкая и опасная, начала накатывать волнами. "Поспать бы... минуточку..." — думал он, склоняя голову.
И вдруг Зорька заржала. Громко, победно.
Сани дернулись и выскочили на что-то твердое. Полозья заскрежетала по асфальту, местами оголенному ветром.
Матвей встрепенулся, протер глаза.
Прямо перед ними, сквозь метель, проступали желтые пятна фонарей. Ворота. Кирпичный забор.
Больница.
Они въехали во двор больницы. Собаки, охранявшие гаражи скорой помощи, подняли лай. Зорька остановилась прямо у приемного покоя, тяжело дыша, опустив голову почти до земли. С её боков валил пар, окутывая сани облаком.
Матвей, шатаясь, спрыгнул с саней. Ноги не держали, он упал на колени, но тут же поднялся.
— Врачи! Помогите! Рожаем!
Двери приемного распахнулись. Выбежали двое санитаров, заспанная медсестра, дежурный врач в наброшенной на халат куртке.
— Откуда вы? — врач ошарашенно смотрел на сани, на обледенелого старика, на лошадь, похожую на ледяную статую.
— Из Сосновки... — прохрипел Матвей.
— Из Сосновки?! — врач округлил глаза. — Да там же трассу замело намертво! МЧС-ники пробиться не могут, вездеход встал! Вы как проехали?!
— А мы не по трассе... Мы напрямик... По приборам... — Матвей слабо улыбнулся и погладил Зорьку по мокрой морде. — Штурман у меня... особенный.
Галину быстро перегрузили на каталку. Она была в сознании, но очень слаба. Когда её увозили, она успела схватить Матвея за руку.
— Папа... Зорька... — прошептала она. — Спасибо...
— Иди, дочка, иди. Всё хорошо будет.
Матвей остался на улице. Санитары предлагали ему зайти погреться, но он отказался оставить лошадь.
— Ей нельзя стоять, простынет. Ей в тепло надо.
— Дед, ты герой, — сказал охранник, вышедший покурить. — Загони её в гараж к "скорым", там тепло. Место есть, одна машина на вызове застряла.
Матвей завел Зорьку в просторный, теплый бокс. Там пахло бензином и лекарствами. Он распряг её, нашел старые одеяла, начал растирать мокрую шерсть. Зорька стояла тихо, положив тяжелую голову ему на плечо. Она устала. Она совершила подвиг, о величии которого даже не подозревала. Она просто шла на голос хозяина и на запах тепла.
Через сорок минут в гараж заглянула медсестра. Лицо её сияло.
— Дедушка! Мальчик! Три двести, здоровый! Кричит так, что стекла дрожат! И мама в порядке!
Матвей прижался лицом к шее лошади и заплакал. Слезы текли по морщинам, впитываясь в жесткую гриву.
— Слышишь, Зорька? Внук. Мальчишка... Живые. Все живые.
Домой они вернулись через три дня, когда расчистили дороги. За ними приехал на тракторе сосед, взял сани на буксир. Зорьку вели в поводу — берегли.
Встречали их всей улицей. Слух о том, как слепая лошадь спасла роженицу в буран, облетел весь район. Люди смотрели на старую, неказистую кобылу с благоговением. Кто-то принес морковку, кто-то сахар.
Но главное чудо произошло весной.
Когда снег сошел и зажурчали ручьи, вернулся с заработков Степан. Он уже знал историю по телефону, но когда увидел сына, когда увидел живую и здоровую жену, он упал перед отцом в ноги.
А потом пошел в сарай. Долго там стоял, обняв Зорьку за шею, что-то шептал ей.
С того дня жизнь Зорьки изменилась.
Степан сам, без напоминаний, перестроил сарай. Утеплил стены, сделал новый настил, провел свет (хоть Зорьке он и не нужен был, но так было уютнее).
Никто больше не заикался о "дармоедах".
Но больше всех изменилась Галина.
Однажды утром Матвей вышел на крыльцо и увидел удивительную картину.
Галина стояла у загона. На руках у нее сидел маленький Ванечка, закутанный в одеяльце. Зорька просунула голову через ограду и осторожно, одними губами, обнюхивала ребенка.
Галина не отгоняла её. Наоборот, она гладила лошадь по носу свободной рукой.
— Смотри, Ваня, — говорила она тихо. — Это твоя Крёстная. Если бы не она, нас бы с тобой не было. Запомни её. Она у нас святая.
Матвей стоял, прислонившись к косяку, и улыбался. Сердце его было полно тихой, светлой радости.
Он смотрел на слепую лошадь, которая стояла под весенним солнцем, щурясь от яркого света, которого не видела, но чувствовала кожей.
В деревне стали говорить: «Бог отнял у неё глаза, чтобы дать крылья». И это была правда. В ту страшную ночь у простой крестьянской лошади выросли крылья, на которых она вынесла из тьмы две жизни.
Матвей подошел к ним. Зорька повернула голову на его шаги.
— Ну что, Крёстная? — ласково спросил он. — Яблочка хочешь?
Галина обернулась, глаза её были влажными.
— Папа, — сказала она. — Мы тут подумали со Степой... Давайте летом загон расширим? Чтобы ей гулять просторнее было. И жеребенка может возьмем? Чтобы ей не скучно было. Она же воспитать сможет. Лучше любой зрячей воспитает.
Матвей посмотрел на небо. Оно было высоким, синим, бесконечным.
— Хорошая мысль, дочка. Хорошая.
Так они и жили. Зорька прожила еще долгую жизнь, окруженная почетом и любовью. Она больше никогда не знала холода и голода. А маленький Ваня, когда научился ходить, первым делом бежал в конюшню, обнимал старую лошадь за ногу и лопотал что-то на своем детском языке. И Зорька, грозный навигатор снежных бурь, стояла не шелохнувшись, боясь ненароком задеть ребенка.
Эта история стала легендой в тех краях. Она напоминала людям о том, что зрение — это не только то, что видят глаза. Зрение — это то, что чувствует сердце. И что доброта никогда не бывает напрасной тратой, а "дармоеды" иногда оказываются ангелами-хранителями, просто в обличье старой, слепой лошади.