Девятилетняя Тоня прижимала к себе глухонемую сестричку изо всех сил. Та снова порывалась выскочить из барака – не понимала, почему нельзя. Объяснить было невозможно. Снаружи мороз, снег, патруль с плётками. Если Тоня не удержит – сестра получит удары, от которых неделю не сможет подняться. Так уже было. Однажды обе девочки бегали собирать картофельные очистки возле кухни – их так постегали плётками, что старшая больше недели лежала и не поднималась.
– Я понимала, хоть была и ребёнком, что мы – рабы, – вспоминает Антонина Леоновна Грекова спустя восемь десятилетий.
Девочка из деревни Старокожевка Дрибинского района Могилёвской области до войны окончила всего два класса. Дальше учиться не пришлось. Война оборвала детство. Зимой 1943-1944 годов Тоня с семьёй прошла через лагерь в Барановичах. Два-три месяца ада для тысяч белорусских семей, которых немцы вывозили при отступлении вглубь оккупированной территории.
Но после войны оказалось, что их мучения словно не существовали. Официально узниками считались только те, кого депортировали в Германию и там регистрировали. Остальные – как будто и не были в неволе.
СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ И СТРАШНАЯ ВЕСТЬ
Тот солнечный день 22 июня 1941 года Антонина Леоновна помнит отчётливо. Отец рано утром ушёл на работу. Вдруг приходит домой, говорит:
– Меня вызывают в Дрибень.
Вернулся из райцентра встревоженный. Собрал семью:
– Началась война.
Брату Тони было восемнадцать. Только-только окончил десять классов. Его и других мальчишек, всех, всех этих мальчишек забрали сразу. В деревне остались старики, дети и женщины. Мама с пятью дочерями – пятеро сестёр. Одна из них – глухонемая.
Советские войска отступали. Полуторки с красноармейцами проезжали через деревню. Заходили в дома, просили покушать. Уходя, успокаивали:
– Вы не беспокойтесь, мы скоро вернёмся. Мы вернёмся, мы всё равно вернёмся.
Когда уже немцы пришли, заняли деревню, жизнь совсем другая стала. Мама прежде всего забеспокоилась – у них в доме не было икон. Тогда запрещали, чтоб были. Теперь все люди с чердаков, кто откуда начали выставлять иконы в домах. Прятали при Советской власти – при немцах выставляли. Так и жили.
Немцы проехали по деревне и больше не появлялись. Появлялись только полицаи.
СИСТЕМА СМЕРТИ
К зиме 1943-1944 годов Барановичи превратились в центр нацистской карательной системы на территории Беларуси. Город стал узлом, через который проходили пути в Германию и на смерть.
В сентябре 1941 года около станции Лесная, в 22 километрах от Барановичей, немцы создали лагерь для военнопленных – шталаг №337. Официально он предназначался для 55 тысяч человек. Бараки были летнего типа, без печей и нар, в стенах щели. На протяжении всей зимы 1941-1942 годов большая часть заключённых находилась под открытым небом при двадцати-тридцатиградусном морозе. Через щели в стенах наметало много снега.
Мобилизованный для работы в лагере житель станции Лесная Станислав Матвеевич Высокинский вспоминал: "Бараки не могли вместить всех военнопленных. В бараки попадали по очереди. Людей кормили баландой. Выдавалось 125 грамм хлеба в сутки".
В августе 1942 года в лагере применили машину-душегубку. Умерших вывозили крытыми машинами каждое утро. За время существования лагеря в нём погибло более 88 тысяч человек.
В марте 1942 года в 18 километрах от Барановичей, в деревне Колдычево, начали переоборудовать барское имение под концентрационный лагерь для мирного населения. Первыми узниками стали около 400 человек из Барановичской и Столбцовской тюрем. Около 30 жителей окрестных сёл, которых насильно мобилизовали для установки ограды лагеря, после окончания работ расстреляли.
Комендантом назначили штурмбанфюрера СС Франца Йорна, которого заключённые звали "шеф Йорн".
Бывший заключённый концлагеря Леонид Василевич свидетельствовал: "Гитлеровцы заключённым концлагеря прокалывали иголками языки, подвешивали, растягивали мышцы и натравливали на них специально выдрессированных собак". Под зданием управления лагеря находилась специальная камера для пыток.
В ноябре 1942 года в урочище Погорелец построили кремационную печь. Всего в Колдычево было уничтожено более 22 тысяч человек.
В самих Барановичах 28 июня 1941 года создали гетто. Территорию обнесли в три ряда колючей проволокой. За ограждением в районе с неофициальным названием "Сахалин" содержалось более 15 тысяч евреев. Председателем юденрата назначили барановичского адвоката Овсея Гиршевича Изыксона. Когда немцы приказали ему поставлять евреев для принудительных работ, он отказался. В отместку 3 марта 1942 года на глазах Изыксона расстреляли 2300 евреев, а после убили и его самого.
Уничтожение узников гетто проводилось в три этапа: 4 марта 1942 года расстреляли 2400 человек, 22 сентября 1942 года – 5000, 17 декабря 1942 года – последних 3000.
ВАГОНЫ-ТЕЛЯТНИКИ
Когда фронт подошёл к реке Проне, немцы начали отступать. Всех жителей деревни Старокожевка выгнали из домов.
– А потом погрузили нас в телятники, вагоны-телятники, – рассказывает Антонина Леоновна. – Взрослые стояли, а мы у них на ногах сидели.
Так семью Грековых привезли в Барановичи. То был один из многих транспортных лагерей, которые немцы создавали при отступлении. С марта 1943 года по июль 1944-го на станции Барановичи-Центральные действовал лагерь для гражданского населения. Людей держали в бараках, пока готовили эшелоны для отправки в Германию.
Прежде всего охранники загнали всех в баню.
– Вот это единственный раз мы помылись, – вспоминает Антонина Леоновна.
Вымыли – и в бараки. Огромные помещения с трёхъярусными дощатыми нарами. Ни соломы, ни матрасов – голые доски. Вот на этих досках и лежали.
Маму и двух старших сестёр каждое утро строили в колонны и гнали на работу. Грузили лес где-то на станции у Баранавичах. Колоннами такими строили и гнали на работу. И колонной же такой пригоняли обратно к баракам.
Труд был невыносимый. Они еле приходили. Мама говорила, что был очень страшный какой-то немец. Кто-то отвернулся чуть-чуть – он мог убить. И часто с работы обратно люди не приходили.
ХЛЕБ СО СПИЧЕЧНУЮ КОРОБКУ
Девятилетняя Тоня и две младшие сестры оставались в бараке. Было приказано не выходить никуда. Тоня понимала, хоть была и ребёнком. Но никак не могла понять глухонемая сестра. Поднимется – и Тоня должна её держать, чтобы не выбежала из барака. Знала: если сестра выбежит – получит плётки.
У мамы была шубочка, тулупчик такой – она оставляла его девочкам, чтоб заворачивались. Холодно было очень.
А кушать что? Дык что взрослым давали – котелки утром. Мама с сёстрами приходили с работы, и все разом кушали это. Только три котелочка было, потому что три человека рабочих. Немцы давали хлеба со спичечную коробочку – нам каждому приходилось.
Настолько умирали, что каждое утро те, которые умирали, лежали в лагере на полатьях этих, покуда утром не шла машина. Шла крытая машина – и в эту крытую машину выносили их, и ложили человека на человека, штабелями такими. И детей, и взрослых.
Бегали к кухне, где выбрасывали очистки. Вот девочки туда бежали – кто больше схватит этих очисток. Соберут, принесут, очистят и кушали.
Пить очень хотелось. Вот пить, вот чего – жажда была, пить хотелось. И тогда девочки выходили с кружечкой, и где снежок чистейший такой, набирали в эту кружечку снежку. И покуда мама с сёстрами придут с работы, этот снежок растает и пили.
СТАРИЧОК, КОТОРЫЙ РАССКАЗЫВАЛ О СТАЛИНЕ
Рядом с семьёй Грековых в бараке был старичок. Он месяца два был с ними. Этот старичок всё рассказывал девочкам о жизни – о революции, сказки рассказывал, как жили они раньше. О Сталине рассказывал.
Ну в Сталина мы верили.
Когда умер этот старичок, девочки очень плакали:
– Почему ему гроб не сделали?
НЕМЦЫ И ПОЛИЦАИ
Немцы были всякие. Были и очень злые, были и не очень злые.
– Так они нас не били, – вспоминает Антонина Леоновна. – Нас больше били полицаи.
Однажды, когда девочки собирали картофельные очистки, полицаи так постегали их плётками, что Тоня больше недели лежала и не поднималась.
Женщин домогались. Прибегали и плакали. Девятилетняя Тоня в то время не понимала этого ничего. А мама, а мама бывало и говорит:
– О, изнасиловали.
И даже тех, кого гоняли на работу. Очень страшно.
Вшей было очень много. Мама говорила, что когда ложились спать – так не ложитесь до горы. Потому что падали с верхних на гору, падали на нас.
ВЗРЫВ У СТАНЦИИ НОВОЕЛЬНЯ
В лагере семья Грековых жила недолго – месяца два или три. Фронт стал приближаться. Опять грузят в товарняки – будут отправлять в Германию.
Около станции, не доезжая станции Новоельня, там был взорван эшелон – с боеприпасом немецкий эшелон. Взорвали партизаны.
А наш поезд, в котором вагоны все – остановились. Конвоиры ходили и никуда не отпускали. Сколько были там совсем не евши – Антонина Леоновна не знает.
На лошадях подъезжают люди. Открыли, двери распахнули. Оказывается, это партизаны ночью пробились. И всех – кто мог идти, тот шёл, а детей на сани посадили и завезли в деревню Толкачи.
СКЕЛЕТЫ
Сестре Тони был четвёртый годик. И когда попали в деревню Толкачи, все считали, что ей один годик.
– Мы были скелеты.
А после войны, почему-то после войны об этом боялись говорить.
– Вот даже до сих пор у меня этот вопрос стоит, – говорит Антонина Леоновна, – почему мы боялись говорить, что мы были в лагере.
ЗАБЫТЫЕ УЗНИКИ
В СССР узниками концлагерей официально считались только те, кого вывезли в Германию и там зарегистрировали. Тех, кто прошёл через лагеря на оккупированной территории – в Барановичах, на станции Лесная, в Колдычево – формально узниками не признавали.
Сталинский режим относился к бывшим узникам с подозрением. Для советской власти они были предателями. Многих отправляли после освобождения в трудовые лагеря. Малолетним узникам закрывали дорогу в техникумы, университеты и даже училища. Их клеймили в личных делах. Мать предупреждала детей: нигде никому не говори.
Только в конце 1980-х годов бывших малолетних узников начали признавать официально, приравняли к ветеранам. Но и тогда – не всех. Если человек не был в Германии, не числился в немецких лагерных документах – его страдания как будто не существовали.
"ОБИДНО"
Сегодня Антонина Леоновна Грекова живёт в окружении детей, внуков и правнуков.
– У меня очень хорошие дети! Дай Бог всем таких детей, внуков и правнуков! Я очень люблю всех.
Она пережила страшную войну. И поэтому знает, что она страшная. И поэтому всегда говорит:
– Лишь бы не было войны. Кто не пережил этого – ему трудно понять.
Но боль не ушла:
– Вот, кто был в Германии, их там регистрировали, и поэтому они считаются узниками. А я и узником не считаюсь. А я же и в лагере была. Я никогда ничего не получала. Обидно.
Она помнит хлеб со спичечную коробку. Картофельные очистки. Снег в кружке. Мёртвых соседей по нарам, которых каждое утро вывозили крытыми машинами. Плётки полицаев. Старичка, который рассказывал о революции, о Сталине, сказки рассказывал – и не дождался освобождения. Глаза глухонемой сестрички, которую приходилось удерживать в бараке силой. Маму, которая оставляла им свой тулупчик, чтобы девочки заворачивались. Трёхъярусные нары без соломы. Вшей, которые падали сверху. Очень страшного какого-то немца, который мог убить за то, что человек чуть отвернулся.
Но официально – она не узник. Потому что не была в Германии. Потому что не попала в немецкие учётные книги. Потому что лагерь в Барановичах был временным, транзитным. Потому что партизаны успели освободить эшелон до того, как он пересёк границу рейха.
ОСВОБОЖДЕНИЕ
8 июля 1944 года войска 1-го Белорусского фронта освободили Барановичи. Первым в город ворвался 237-й полк под командованием подполковника Прилепского. Молодой и невысокий подполковник гордо пронёс развёрнутое полковое знамя по улицам освобождённого города. За ним шёл высоченный знаменосец с флагом и остальные бойцы.
Партизаны Барановичского соединения, численностью 22 тысячи человек, оказали неоценимую помощь Красной Армии. Благодаря совместным действиям советских войск и партизан Барановичская область была освобождена всего за 12 дней.
Город был практически стёрт с лица земли – 80% зданий разрушены. До войны в Барановичах жило 26 тысяч человек, после освобождения осталась лишь пятая часть.
Деревню Старокожевку гитлеровцы полностью сожгли, погубили 170 её жителей. Освободили деревню от захватчиков в июне 1944 года.
На станции Лесная, где находился шталаг №337, установлен памятник – коленопреклонённый воин. В братской могиле покоится прах около 50 тысяч замученных узников и захоронено 538 воинов Советской Армии, погибших при освобождении.
В деревне Колдычево в 2007 году открыли мемориал. На нём надпись на белорусском языке: "Стой! Прохожий! В этом месте в годы Великой Отечественной войны располагался Колдычевский лагерь смерти".
Но о транзитных лагерях, через которые прошли тысячи семей при отступлении немцев, долгое время молчали. Эти люди словно провалились в историческую пустоту – пережили ад, но официально узниками не стали.
ЗАБЫТЫЕ ТЫСЯЧИ
Таких, как Антонина Леоновна, – десятки тысяч. Белорусские дети, прошедшие через лагеря смерти на родной земле. Их имён нет в реестрах узников. Им не положены льготы и выплаты. Их боль не признана официально.
Ей скоро девяносто три. Она выжила там, где умирали тысячи. Растила детей, радовалась внукам и правнукам.
Но обида не прошла.
"Обидно", – повторяет она в конце своего рассказа.
И это, пожалуй, самое страшное – когда боль не признают. Когда твоих мучений словно не было. Когда ты прошла через лагерь смерти, но официально – не считаешься узником.
Дорогие читатели. Благодарю за внимание. Желаю добра, мирного неба над головой, семейного счастья. С уважением к вам.