Вера Степановна сидела на кухне, усиленно натирая на терке гору моркови. Запах сладковатого корнеплода заполнил все квартиры, создавая ощущение овощного склада.
— Мам, мы снова должны об этом поговорить, — осторожно начал сын, Алексей, переступая порог кухни.
Он только что вернулся с работы. На его лице была усталость тридцатипятилетнего мужчины, разрывающегося между офисом, ипотекой и семейными заботами.
— О чем говорить-то? — Вера Степановна даже не подняла головы. — Все сказано. Глаза мои, мне и решать.
— Но доктор же ясно сказал: катаракта. Ее морковью не вылечишь. Операция часовая, под местным наркозом...
— Местный, общий, — она махнула рукой, и морковная стружка рассыпалась по столу. — Чужое вмешательство. Мне семьдесят два, Леша, ты не ребенка уговариваешь. В мои годы только природа лечит. Вот, — мать ткнула теркой в сторону ведерка, доверху наполненного свежей морковью. — Витамин А. Ретинол. Для зрения.
За ее спиной, тихо перемывая посуду в раковине за свекровью, стояла невестка, Катя.
Она поймала на себе взгляд мужа и едва заметно покачала головой: «Только не сейчас».
Катя жила в квартире свекрови уже восемь лет. С тех самых пор как мать мужа начала стремительно терять зрение, и они с Алексеем переехали, чтобы помогать ей.
За эти годы невестка изучила повадки Веры Степановны лучше, чем свой собственный характер.
— Мама, — тихо сказала Катя, вытирая руки о полотенце. — А вы помните, в прошлый раз, когда чайник искали? Он же стоял на виду, на плите, а вы не смогли найти...
— Так я его просто не заметила, — буркнула Вера Степановна. — Свет плохой на кухне был. Ты бы тоже не заметила...
— Днем-то? — мягко настаивала Катя. — Вы его только на ощупь нашли. И очки новые, которые мы вам подбирали, ведь не носите.
— Очки — это костыли для глаз! — с возмущением возразила старушка. — Я не хочу никаких костылей! Я хочу вылезти сама! В войну, я тебе скажу, у людей и моркови-то не было, а зрение было орлиное! И знаешь, почему? Потому что не изнеженные!
Алексей тяжело вздохнул и присел за стол, отодвинув миску с морковным салатом.
— Какая война, мама? Тебя и в помине не было, когда она закончилась. Это бабушка, твоя мама, тебе рассказывала. К чему ты вообще примешала сюда этот бред?
— Не важно! — Вера Степановна отложила терку.
Ее глаза, замутненные молочно-белой пеленой, все еще могли выражать непоколебимую решимость.
— Принцип важен! Самостоятельность. Вы меня в дом престарелых сдадите, если я операцию сделаю и ослепну?
— Мама, — Алексей провел рукой по лицу. — Ты слышишь себя? Ты отказываешься от процедуры, которая в 99% случаев дает положительный результат, и рискуешь ослепнуть наверняка. Логика где?
— Моя логика в моем опыте. Тете Мани, помнишь, операцию на глазах делали? Ослепла ведь. Совсем.
— Тете Мане было восемьдесят пять, у нее был инсульт за год до того! И операцию делали в районной поликлинике в девяностые! Сейчас технологии другие!
Катя слушала и понимала, что сегодня, как и вчера, и как позавчера, они к согласию не придут.
Она наблюдала, как морковный салат, щедро сдобренный маслом («для лучшего усвоения витамина», как утверждала Вера Степановна), стал ее главным лекарством.
На следующий день, когда Алексей ушел на работу, Катя решилась на другой подход.
Она села рядом с Верой Степановной, которая вязала на ощупь бесконечный носок, путая петли.
— Вера Степановна, давайте просто сходим с вами на консультацию. Посмотрим клинику, познакомимся с хирургом, все узнаем. Если не понравится, то уйдем.
— Зачем дразнить и время тратить? — старушка нахмурилась. — Я же сказала: нет. Буду морковкой своей справляться.
— А если я вас попрошу? Для моего спокойствия. Я ведь за вас очень сильно волнуюсь. Вы книжку не можете прочитать, телевизор смотрите как в тумане. Вы любили вышивать... а теперь что?
— Вышивала, да, — резко оборвала ее Вера Степановна, и в голосе ее впервые прозвучала горечь. — И читала, и на людей смотрела. Видела их глаза, а сейчас... Сейчас я даже твоего выражения лица, Катюша, не вижу. Только очертания. Как будто живу за матовым стеклом. И знаешь что самое обидное? Я помню все цвета. Помню, какого цвета у тебя волосы — теплого, пшеничного. Какого цвета глаза у Леши — серые, в папу. А сама уже ведь ничего не различаю.
Катя замерла. Это была первая искренность и первое признание проблемы за долгие месяцы.
— Так давайте вернем цвета, — шепотом сказала она. — Неужели вы не хотите снова видеть нас?
— А вдруг не вернем? — так же тихо ответила свекровь. — Вдруг совсем темнота будет? Тут я хоть белый свет вижу. А если и он пропадет? А так... Морковь — это хоть какая-то надежда. Моя надежда. Глупая, может быть, но моя.
Катя тяжело вздохнула. Ей было очень жаль свекровь, но она также понимала, что спорить с ней бесполезно.
Через неделю случилось то, чего все боялись. Вера Степановна, не разглядев ступеньку на лестничной площадке, оступилась и упала.
В итоге приобрела распухшую щеку и синяк под глазом. Алексей, бледный от страха, был зол.
— Все, мама. Хватит. Ты падаешь. В следующий раз будет перелом шейки бедра. Или того хуже. Мы записываемся на операцию. Я беру отпуск. Это не обсуждается.
Он говорил с матерью жестко, почти грубо. Катя видела, как дрогнули губы свекрови, как она хотела возразить, но, потрогав болезненную шишку на лбу, сдалась.
— Хорошо, — прошептала она. — Записывайте. Только... только к самому лучшему врачу.
— К самому лучшему, — вздохнул Алексей.
Подготовка к операции была похожа на подготовку к войне, которую Вера Степановна проиграла, но не признавала поражения.
Она ела морковь с удвоенным рвением, словно пытаясь накопить «витаминный запас».
В клинику ее везли молча. Хирург, немолодой мужчина со спокойными глазами, оказался мудрым.
Он не стал говорить с Верой Степановной о медицине. Он спросил о ее жизни, о сыне, о том, вышивала ли она.
И когда женщина, волнуясь, рассказала про свои салфетки с розами, он улыбнулся:
— Вот и снова будете розы вышивать. Только нитки теперь яркие берите, самые сочные, чтобы душа радовалась.
Его слова подействовали на Веру Степановну лучше успокоительного. Операция прошла успешно.
Через несколько дней, когда сняли повязку, Вера Степановна зажмурилась от яркого света, а потом медленно открыла глаза.
— Ну как? — затаив дыхание, спросил Алексей.
Она молчала, смотря по сторонам. Ее взгляд скользнул по белому потолку, по занавескам на окне, по лицам сына и невестки.
— Катя... — прошептала она. — У тебя... новая кофта? Сиреневая?
— Да, — Катя улыбнулась, и на глазах у нее выступили слезы. — Да, сиреневая.
— И волосы... ты подстригла. Кончики.
— Да.
Вера Степановна кивнула. Потом ее взгляд упал на тумбочку, где в прозрачном пакете лежали принесенные апельсины.
— Оранжевые, — сказала она задумчиво. — Почти как морковь.
Алексей фыркнул, но тут же сдержался.
— Морковь, мам, теперь можешь есть просто так, когда захочешь, а не ведрами.
Она посмотрела на него, и в ее остром взгляде появился знакомый огонек упрямства:
— Кстати о моркови. Кто же будет мой салат доедать? Там в холодильнике три порции еще осталось. Натуральные витамины пропадать не должны. Приедем и съедим!
Супруги переглянулись и рассмеялись. Через месяц Вера Степановна, действительно, взялась за вышивку.
Она покупала самые яркие нитки. А на обед иногда, по привычке, готовила морковный салат, но уже не ведрами, а скромными порциями, и с добавлением капусты.
И когда однажды Катя, увидев, как свекровь снова трет морковку, с улыбкой спросила:
— Что, все еще верите в силу моркови, Вера Степановна?
Та подняла на нее свой теперь ясный взгляд и ответила с достоинством:
— Кто знает, Катюша. А вдруг бы просто нужно было больше времени, — пожала плечами женщина. — Но вам с Лешей все равно спасибо, что выволокли меня.
Катя, не сдержавшись, улыбнулась. Вера Степановна не менялась, думая, что могла бы справиться и морковью.