Зима в этих краях никогда не наступала постепенно, деликатно предупреждая о своем приходе утренними заморозками или первым робким инеем. Нет, здесь она обрушивалась сразу, властно и беспощадно, словно кто-то там, в небесной канцелярии, одним рывком опрокидывал гигантское ведро с ледяной крошкой на застывшую землю.
Небо, еще вчера бывшее свинцово-серым, вдруг опускалось ниже, касаясь верхушек деревьев, и начиналось светопреставление. Снег валил стеной три дня и три ночи подряд. Это был не легкий городской пушок, а тяжелая, плотная масса, укрывающая тайгу непроницаемым одеялом, под которым исчезали очертания мира. Исчезали границы между тропинками, оврагами и ручьями, превращая ландшафт в бесконечную белую пустыню, где любой неверный шаг мог стоить жизни.
Алексей стоял на дощатом крыльце своего зимовья, держась рукой за обледенелый столб опоры, и смотрел, как миллиарды белых хлопьев медленно, гипнотически опускаются на темные, мохнатые лапы вековых елей. Деревья стояли неподвижно, как часовые в меховых тулупах, смиренно принимая этот груз.
Ему было всего двадцать восемь лет. Возраст, когда в городе люди только начинают строить карьеру, берут первую ипотеку и планируют отпуск. Но в маленьком, мутном зеркале, висевшем над жестяным умывальником в сенях, отражался человек гораздо старше. В уголках его серых глаз залегли глубокие тени — следы бессонницы и долгих раздумий, а в осанке появилась та особая, давящая тяжесть, которая бывает у людей, решивших начать жизнь с чистого, но очень холодного листа. Он скомкал свою прошлую жизнь, как черновик неудачного письма, и выбросил её в урну памяти, надеясь, что здесь, среди снегов, она сгорит дотла.
Город остался где-то там, в другой вселенной, за сотни километров непроходимых дорог, за пеленой снегопадов и обрывами связи. Там, в той жизни, остались душные офисные коридоры с запахом дешевого кофе и напряжения, бесконечный шум проспектов, от которого к вечеру раскалывалась голова. Там остались бессмысленные совещания, где решались вопросы, не стоящие выеденного яйца, и пустая, гулкая квартира в новостройке. Квартира, в которой эхо недавнего развода звучало громче работающего телевизора. Он помнил тот последний разговор с женой, её холодный взгляд и слова о том, что он «стал чужим». Теперь он действительно был чужим. Для всех.
Здесь же царила Тишина. Именно так, с большой буквы. Оглушительная, звонкая, плотная тишина, от которой с непривычки закладывало уши и хотелось крикнуть, просто чтобы убедиться, что ты еще существуешь.
Местные жители — суровые егеря, потомственные охотники, люди, скроенные из жил и дубленой кожи, — приняли его настороженно, если не сказать враждебно.
— Городской, — сплюнул тогда сквозь желтые от табака зубы Степаныч, старый охотовед с лицом, испещренным морщинами так густо, что оно напоминало печеное яблоко, забытое в печи. — Интеллигент вшивый. Романтики захотелось? Надолго его не хватит. До первой настоящей пурги, когда сопли в носу замерзнут, а там запросится к мамочке, под теплое одеяло. Мягкотелый он. Глаза больно жалостливые, как у щенка побитого. Тайга таких не любит. Она их жует и выплевывает.
Алексей слышал это, стоя в дверях конторы лесхоза. Слышал каждое слово, но промолчал. Он знал, что спорить бесполезно. Здесь слова не стоили ничего. Авторитет в тайге зарабатывается не дипломом о высшем образовании и не умением красиво говорить, а стоптанными сапогами, мозолями на руках и умением не замерзнуть насмерть, когда посреди ночи в минус сорок сломается снегоход.
Он выбрал самый дальний участок — Северный кордон. Место глухое, дикое, куда даже прожженные браконьеры заглядывали редко, считая его проклятым из-за непроходимых торфяных болот летом и коварных буреломов зимой.
Дом ему достался под стать месту — крепкий, приземистый сруб из лиственницы, поставленный еще полвека назад. Бревна потемнели от времени, но звенели как камень, если ударить обухом. Внутри всё было аскетично до предела: русская печь, занимавшая треть комнаты, широкие деревянные нары, грубый стол да пара лавок. Вот и всё убранство. Но Алексею этого хватало. Ему не нужны были комфорт и уют. Ему нужно было место, где можно спрятаться от самого себя.
Он учился жить заново. Учился колоть дрова так, чтобы поленья разлетались с одного удара, используя инерцию топора, а не грубую силу. Учился растапливать печь одной спичкой, чувствуя тягу. Учился читать книгу леса: различать следы на снегу, отличая аккуратную лисью строчку от хаотичной заячьей петли, понимать язык ветра и предсказывать погоду по цвету заката. Но главным уроком было одиночество. Он учился быть один, не сходя при этом с ума.
В то утро, когда всё изменилось, он собирался на плановый обход дальнего квадрата. Рация, висевшая на поясе, хрипела статическим шумом — единственной тонкой нитью, связывающей его с внешним миром. Алексей тщательно проверил широкие охотничьи лыжи, подбил мехом крепления, чтобы не скрипели, закинул за спину потрепанный рюкзак с термосом горячего чая на травах и походной аптечкой.
— Ну, с Богом, — сказал он сам себе, выдыхая густое облачко пара, которое тут же осело инеем на воротнике.
Лес встретил его настороженной тишиной. Ветви огромных елей склонялись под невыносимой тяжестью снежных шапок, образуя величественные белые арки, похожие на своды готического собора. Алексей шел размеренно, скользящим шагом, экономя силы. Дыхание было ровным, ритмичным. Его задача на сегодня была проста: проверить кормушки для косуль, заложенные с осени, посмотреть, нет ли следов незаконной рубки или свежих снегоходных следов, и вернуться на базу до темноты. Световой день зимой короток, как заячий хвост.
Он прошел уже около пяти километров, углубляясь в чащу, когда странный, чужеродный звук заставил его резко остановиться. Алексей замер, превратившись в слух. Это был не свист ветра в вершинах сосен и не скрип старого, умирающего дерева.
Это был звук живой боли. Звук ярости и отчаяния.
Сначала глухое, утробное рычание, от которого по спине побежали мурашки, а затем — сдавленный, почти человеческий стон, переходящий в хрип.
Алексей медленно снял лыжи, чтобы меньше шуметь и не хрустеть настом, и осторожно, шаг за шагом, двинулся на звук. Он пробирался через густой подлесок, раздвигая колючие кусты шиповника, стараясь слиться с местностью. За крутым поворотом оврага, у корней старой, поваленной бурей осины, он увидел это.
Картина была страшной. Ржавый, зубастый капкан — жестокое изобретение человека — был прикован толстой цепью к мощным корням дерева. А в его стальных, безжалостных челюстях бился крупный зверь.
Рысь.
Это был не просто лесной кот. Это был огромный, матерый самец, настоящий хозяин этих мест. Его великолепная пятнистая шкура, обычно густая и лоснящаяся, сейчас свалялась комками и была покрыта инеем и грязью. Зверь лежал на боку, тяжело, прерывисто дыша, и пар вырывался из его пасти клубами. Снег вокруг был взрыт когтями до самой земли, перемешан с прошлогодней листвой и густо окрашен бурыми пятнами крови. Передняя левая лапа была намертво зажата металлом чуть выше запястья.
Увидев человека, рысь сделала отчаянную попытку вскочить. Глаза зверя — два горящих желтых угля с вертикальными зрачками — вспыхнули такой дикой, первобытной ненавистью, что Алексей невольно отшатнулся. Зверь оскалился, обнажив белоснежные клыки, издал шипящий, вибрирующий рык, но силы тут же покинули его. Лапы подогнулись, и хищник снова тяжело рухнул на снег, не сводя с Алексея тяжелого, немигающего взгляда. Он был крайне истощен. Судя по следам борьбы и количеству утоптанного снега, он провел в этом железном плену не меньше двух суток, медленно замерзая и истекая кровью.
Алексей замер, боясь пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках. Он никогда не видел дикую рысь так близко, без решетки зоопарка. Это была не просто большая кошка — это была концентрированная энергия дикой природы, сгусток мышц и инстинктов, даже сейчас, в беспомощном состоянии, внушающий благоговейный трепет.
Рация на поясе внезапно ожила, разрывая тишину треском и голосом Степаныча:
— «Кедр», я «База». Алексей, ты где запропастился? Контрольное время связи. Прием.
Алексей вздрогнул. Дрожащими от адреналина руками он нажал кнопку тангенты, поднеся рацию к губам.
— Я «Кедр». Слышу тебя, Степаныч. Тут такое дело... Я в третьем квадрате, у Волчьего лога. Нашел капкан. Старый, браконьерский, на волка, наверное. Но в нем рысь. Крупный самец.
В эфире повисла тяжелая пауза, сквозь которую пробивался лишь эфирный шум. Потом раздался сухой голос охотоведа:
— Живой?
— Живой, но плох, — честно ответил Алексей, глядя на вздымающийся бок зверя. — Лапа перебита, кость, похоже, раздроблена. Обезвожен, истощен.
Степаныч тяжело вздохнул, и этот вздох пролетел через километры тайги:
— Слушай меня, парень. Внимательно слушай. Не дури. Зверь мучается. Лапа там — в труху, гангрена пойдет. В природе он не жилец, даже если выпустишь. Без лапы он не охотник, а падаль. Капкан-то чей? Небось, городские залетные с того года забыли... Короче, Алексей. Будь милосерден. Гуманнее будет добить. И шкура, может, сгодится, на шапку пойдет, хоть и подпортилась. А так — только продлишь агонию. Стреляй. Прием.
Алексей опустил рацию. Он смотрел на рысь. Зверь перестал рычать. Он больше не бился. Он просто смотрел. В этих бездонных желтых глазах не было мольбы о пощаде, не было страха. В них была только гордость и ледяное, спокойное смирение перед неизбежным концом. Это был взгляд воина, который проиграл битву, но не потерял чести. Он не просил, он готовился умереть достойно, глядя врагу в лицо.
Алексей представил, как поднимает карабин, ловит в прицел этот гордый взгляд и нажимает на спуск. И понял, что если он это сделает, то убьет не только зверя. Он убьет ту последнюю часть себя, которая еще верила в смысл жизни.
Он снова поднес рацию к губам.
— «База», — тихо, но отчетливо сказал он. — Я не могу.
— Чего ты не можешь? — голос Степаныча сорвался на раздраженный крик. — Рука не поднимается? Ты егерь или кисейная барышня из института благородных девиц?! Это тайга, парень, тут свои законы! Жестокие, но честные. Слабые умирают, чтобы жили сильные! Не мучай скотину!
— Я везу его на базу, — твердо сказал Алексей, отрезая путь к отступлению, и выключил рацию, обрывая поток возмущений.
Решение было безумным, и Алексей прекрасно это понимал. Подойти к раненому хищнику, даже обессиленному, — это риск остаться без рук, а то и без кадыка. Реакция у кошки быстрее пули. Но в рюкзаке у него была аптечка со спецсредствами — обязательный набор егеря для иммобилизации животных, которым почти никто никогда не пользовался, потому что обычно находили уже трупы.
— Тихо, брат, тихо, — шептал Алексей, медленно, сантиметр за сантиметром приближаясь к зверю. Голос его дрожал, но он старался вкладывать в интонацию максимальное спокойствие. — Я не сделаю тебе больно. Я помогу.
Рысь следила за каждым его микродвижением. Уши были плотно прижаты к голове, хвост нервно подрагивал. Когда Алексей достал из аптечки шприц-тюбик с красной маркировкой, зверь дернулся, звякнув цепью, и снова зарычал.
Алексей остановился. Медленно расстегнул молнию и снял с себя плотную зимнюю куртку-аляску. Оставшись в одном шерстяном свитере на двадцатиградусном морозе, он почувствовал, как ледяной воздух мгновенно пробирает до костей, впиваясь тысячами иголок. Но медлить было нельзя.
Резким, отработанным движением он набросил тяжелую куртку на голову зверя, ослепляя его. Рысь взорвалась под тканью клубком ярости, пытаясь укусить, полоснуть когтями, но сил было слишком мало, а куртка была толстой. Алексей, не помня себя от страха, навалился сверху, прижимая хищника к земле всем своим весом, коленом фиксируя шею через ткань. Нащупав твердую мышцу на бедре задней лапы, он с размаху вогнал иглу и выдавил содержимое шприца.
Зверь дернулся в последний раз и затих под курткой. Алексей считал секунды. Одна, две... десять... минута. Дыхание рыси стало ровным и глубоким.
Через десять минут мышцы под его руками расслабились окончательно. Зверь обмяк, погрузившись в медикаментозный сон.
Дальше началась самая тяжелая часть физически. Нужно было разжать ржавые, смерзшиеся пружины капкана. Руками это сделать было невозможно. Алексей нашел крепкую березовую ветку, обтесал её ножом и использовал как рычаг. Он давил всем весом, сдирая кожу на ладонях в кровь, ругаясь сквозь зубы от напряжения. Металл скрипел, сопротивлялся, но поддался.
Лязгнули челюсти. Капкан раскрылся, выпуская добычу.
Лапа выглядела ужасно. Кожа была разорвана, виднелась кость, всё было покрыто коркой запекшейся крови и льда. Алексей старался не думать о том, удастся ли спасти конечность. Он густо залил рану антисептиком, наложил тугую повязку, вколол антибиотик и обезболивающее.
Затем он осторожно переложил тяжеленного зверя — килограммов тридцать пять литых мышц, не меньше — на пластиковые волокуши, которые всегда носил с собой, прицепил их к своему поясу карабином и двинулся в обратный путь.
Те три километра до зимовья Алексей запомнил на всю жизнь. Каждый шаг давался с боем. Лыжи проваливались в рыхлый снег, волокуши цеплялись за кусты и корни. Он тащил сани, утопая в сугробах, обливаясь потом, несмотря на мороз. Он был похож на бурлака с картины Репина, только вместо баржи за ним скользил по снегу лесной хищник. Он падал лицом в снег, хватал ртом воздух, вставал, снова падал, но упрямо, с ослиным упорством тянул за собой свою ношу. "Не брошу, — стучало в висках. — Не сейчас".
В зимовье он затащил рысь прямо в жилую комнату. Другого теплого места не было. Положил зверя на старый, пахнущий овчиной тулуп у печки, подальше от прямого жара.
Тепло начало возвращать зверя к жизни раньше, чем Алексей рассчитывал. Действие снотворного заканчивалось.
Когда рысь открыла глаза, за окном уже сгустились синие сумерки. Алексей сидел в дальнем углу на табурете, сжимая в онемевших руках кружку с крепким чаем, и не сводил глаз с гостя. Зверь попытался резко встать, сработал инстинкт бегства, но дикая боль в перевязанной лапе подкосила его. Он упал, зашипел, оглядываясь по сторонам обезумевшими глазами.
Запах человека. Запах дыма. Стук ходиков на стене. Тепло печи... Для дикого зверя всё это было чужим, странным и пугающим. Это был мир врага.
— Тише, — мягко сказал Алексей. — Тебя зовут Призрак.
Рысь дернула ухом, услышав голос.
— Потому что ты появился из ниоткуда и почти исчез, — пояснил Алексей, глядя в желтые глаза. — Ты теперь мой гость. Или пленник. Как тебе больше нравится.
Так началась их странная, полная напряжения совместная жизнь.
Первые две недели были настоящим адом. Зимовье превратилось в осадную крепость, где враг находился внутри. Призрак отказывался от еды, рычал на каждое движение Алексея и забивался в самый темный, пыльный угол под нары, сверкая оттуда глазами. Алексей оставлял миску с нарезанным мясом у нар и уходил на улицу, давая зверю поесть в одиночестве.
Обработка раны превратилась в спецоперацию. Алексей выжидал, когда зверь задремлет тяжелым сном больного, подкрадывался и, накидывая на голову плотное одеяло, быстро промывал рану и менял повязку, рискуя каждую секунду быть укушенным или изодранным. Руки Алексея были покрыты царапинами и йодом.
Вечерами Алексей дозванивался по дорогому спутниковому телефону до знакомого ветеринара из города, старого друга отца.
— Кости срастутся, Леша, у кошек регенерация бешеная, — говорил врач, слушая описания. — Но сустав поврежден необратимо. Связки порваны. Он будет хромать всю жизнь. Охотиться на крупную дичь, делать резкие прыжки он не сможет. В лесу ему конец, это сто процентов. Что ты будешь с ним делать? В зоопарк сдай, пока не поздно.
— Посмотрим, — уклончиво отвечал Алексей, глядя на два горящих огонька под нарами.
Переломный момент наступил через месяц, когда за окном выла метель. Алексей сидел за столом при свете керосиновой лампы (генератор он экономил) и чинил порванный кожаный ремень снегоступа. Призрак, который к тому времени уже мог ковылять на трех лапах, вдруг вышел из своего убежища.
Он двигался бесшумно, как тень. Подошел к столу, сел напротив человека и впервые посмотрел на Алексея не как на врага, которого нужно убить, а как на равного. В его взгляде был вопрос. Интеллект. Попытка понять.
Алексей медленно, без резких движений, отрезал ножом кусок вяленого оленьего мяса. Он протянул его на открытой ладони. Не бросил на пол, как собаке, демонстрируя превосходство, а именно протянул — как дар.
Рысь замерла. Длинные черные кисточки на ушах дрогнули, ловя каждый звук. Ноздри расширились, втягивая запах мяса и человека. Призрак медленно вытянул шею и аккуратно, одними губами, стараясь не задеть зубами, взял мясо с ладони человека. Его шершавый, как наждак, теплый язык на долю секунды коснулся кожи Алексея.
Алексей выдохнул. Это был мирный договор. Подписанный без чернил и бумаги.
Зима неохотно отступала, огрызаясь ночными морозами, но весна брала свое. Снег осел, стал серым и пористым, зажурчали первые, еще робкие ручьи. Призрак окреп. Его шкура, вычищенная и ухоженная, снова заблестела золотом и серебром, бока округлились. Он превратился в красивого, мощного зверя. Но хромота осталась. При быстрой ходьбе он заметно припадал на левую лапу, а бегать мог только короткими, яростными рывками.
Он не стал домашним котом, «Мурзиком» в пятнистой шубе. Он не мурлыкал, не терся о ноги, выпрашивая еду, и никогда не спал в ногах на кровати. Он сохранял дистанцию и достоинство. Он выбрал себе место на чердаке, где было сухо и пахло сушеными травами. Оттуда, через небольшое слуховое окно, был виден весь двор и подходы к лесу. Это был его наблюдательный пункт.
Местные, узнав о питомце Алексея, крутили пальцем у виска. Слухи в тайге распространяются быстрее ветра.
— Лешка совсем одичал от одиночества, — судачили мужики в деревне, когда он раз в месяц приезжал на старом УАЗике за продуктами и бензином. — Кошку дикую завел, тьфу! Смертник. Лучше бы лайку взял, толку больше, и в лесу поможет, и поговорить можно. А этот... он же тебя во сне сожрет, как только мясо кончится. Зверь — он и есть зверь, сколько волка ни корми...
Алексей только загадочно улыбался и молчал. Они не знали.
Они не знали того, что знал он.
Они не знали, как по утрам, едва вставало солнце, Призрак бесшумно спускается с лестницы и садится у двери, ожидая, когда Алексей выйдет на крыльцо. Они не видели, как во время обхода леса рысь следует за человеком, держась в тени деревьев, идя параллельным курсом, невидимая и неслышимая. Призрак стал тенью Алексея. Его спиной. Его невидимым стражем. Если Алексей останавливался, останавливался и Призрак. Если Алексей чувствовал тревогу, Призрак уже стоял в боевой стойке, вздыбив шерсть на холке.
Однажды утром Алексей нашел на крыльце задушенного жирного зайца. Тушка лежала аккуратно, голова к голове. Призрак сидел неподалеку на поленнице, демонстративно вылизывая здоровую лапу и делая вид, что он тут ни при чем.
— Это плата за жилье? Или за мясо? — усмехнулся Алексей, поднимая добычу.
Рысь лишь фыркнула, дернула ухом и отвернулась с видом полного безразличия.
С тех пор «подарки» появлялись регулярно. Мыши, рябчики, иногда зайцы. Призрак словно говорил: «Я не нахлебник. Я не инвалид. Я член стаи. Я вношу свой вклад».
Алексей заметил, что его собственное восприятие леса изменилось кардинально. Наблюдая за рысью, копируя её повадки, он научился двигаться тише, ставить ногу так, чтобы не хрустнула ветка. Он научился замечать мельчайшие детали: сломанную веточку, примятую траву, изменение направления ветра. Он стал понимать язык птиц: сойки криком предупреждали о чужаках, вороны кружили над падалью. Он перестал быть чужим, городским гостем в лесу. Он стал его частью, его клеткой.
Лето в тот год выдалось аномально жарким и сухим. Тайга звенела от зноя, пахло смолой и сухой хвоей. Алексей целыми днями пропадал в лесу, проверяя противопожарные рвы и минерализованные полосы. Призрак в такую жару чаще оставался на кордоне — густой мех грел слишком сильно, да и покалеченная лапа ныла перед грозой.
В один из таких дней Алексей заехал на своем переделанном снегоходе (который он использовал летом как вездеход-каракат, поставив вместо лыж широкие камеры низкого давления — самоделка, которой он гордился) в самый отдаленный, заповедный сектор. Туда, где росли реликтовые кедры — вековые исполины, гордость тайги, которые помнили еще времена до прихода людей.
Еще издали, за километр, он почувствовал неладное. Ветер принес Запах. Это был не аромат хвои, грибов и прелой листвы. Это был резкий, чужеродный, химический запах солярки, выхлопных газов и — самое страшное — запах свежих, сырых опилок. Запах смерти деревьев.
Алексей заглушил мотор, накрыл вездеход маскировочной сетью в кустах и двинулся пешком, пригибаясь к земле. Через полкилометра лес резко оборвался, словно обрезанный ножом.
Перед ним открылась уродливая, кровоточащая рана на теле земли. Свежая, широкая просека уходила вглубь заповедной зоны. Могучие кедры, которые росли здесь триста-четыреста лет, лежали штабелями, готовые к вывозу. Посередине вытоптанной тяжелой техникой поляны стоял жилой вагончик, дымил костер, и стояли два мощных лесовоза "Урал" и черный тонированный джип "Ленд Крузер".
"Черные лесорубы", — пронеслось в голове. Мафия. Те, кто пилит лес на экспорт, не боясь ни бога, ни черта, ни закона.
Их было трое у костра. Крепкие, бритоголовые мужики в камуфляже, явно не местные деревенские. Они громко, нагло смеялись, жарили шашлык и пили водку прямо из горла. Рядом, небрежно прислоненные к бревнам, стояли полуавтоматические карабины "Сайга". Они чувствовали себя здесь хозяевами.
Алексей достал маленькую цифровую камеру. Ему нужны были железные доказательства. Лица, номера машин, масштаб вырубки. Он сделал несколько снимков с разных ракурсов, включил видеозапись, комментируя шепотом координаты и время. Он старался, чтобы щелчок затвора не выдал его. Но удача, которая хранила его столько времени, в тот день отвернулась.
Под ногой предательски, с сухим треском хрустнула ветка. В лесной тишине этот звук прозвучал как пистолетный выстрел.
Один из бандитов, гигант с татуировкой паука на шее, резко обернулся, выронив бутылку.
— Эй! Кто там?!
Второй, тощий и жилистый, мгновенно схватил карабин.
— Шухер! Снимают! Вали его! — заорал он дурным голосом.
Алексей не стал ждать. Он развернулся и рванул назад к вездеходу, петляя между деревьями. Сзади послышался тяжелый топот сапог и отборный мат.
— Держи его! Уйдет, сука! Стреляй!
Грохнул выстрел. Пуля сбила кору с березы в полуметре от головы Алексея.
Он успел добежать до своей техники, дрожащими руками повернул ключ. Но старый, перегретый двигатель чихнул, дернулся и заглох.
— Давай, родной, давай! — молил Алексей.
Он попробовал снова — стартер визжал, но мотор молчал. Свечи залило или перегрев бензонасоса.
Сзади уже слышался рев мощного мотора джипа. Они поехали за ним прямо через подлесок, ломая кусты бампером.
Бежать. Только бежать.
Алексей знал лес лучше них. Он нырнул в глубокий овраг, продрался через колючий малинник, раздирая одежду, срезая путь к кордону. Сердце колотилось как бешеная птица в клетке ребер, готовое разорваться. Страха не было, был холодный, ясный расчет загнанного зверя: добраться до дома, там стационарная рация с усилителем, там стены, там ружье. Свое ружье он по глупости оставил в заглохшем вездеходе. Это была фатальная ошибка, но возвращаться было поздно.
Он бежал долго. Час, может, два. Ветки хлестали по лицу, легкие горели огнем, ноги налились свинцом. Он слышал, как джип ревет мотором где-то сбоку, ища проезд по просекам. Бандиты знали карту. Они знали, куда он побежит. Кордон был единственным жильем на десятки километров. Им не нужен был свидетель.
Когда Алексей, шатаясь от усталости, весь в грязи и крови, вывалился на родную поляну перед домом, солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона. Он влетел в дом, с грохотом захлопнул тяжелый дубовый засов, бросился к рации в углу.
— «База», я «Кедр»! Нападение! Код ноль! «База»!!!
Тишина. Мертвая тишина.
Алексей глянул в окно. Провода антенны, идущие к крыше, были оборваны и валялись на земле. Видимо, ураган, прошедший накануне ночью, сделал свое дело, а он в суете сборов не заметил. Мобильной связи здесь не было никогда. Он был в мышеловке.
Через десять минут на поляну, светя мощными фарами-искателями, выехал черный джип. Из него вышли трое. Те самые. Пьяные, злые, возбужденные погоней и кровью.
— Эй, начальник! — крикнул Бритоголовый (тот, что с татуировкой), подходя к крыльцу и пиная ступеньку. — Выходи! Поговорим по-хорошему! Флешку отдай, камеру разбей, и, может быть, живым останешься! Зуб даю!
Алексей молчал, прижавшись спиной к стене. Он лихорадочно искал глазами хоть какое-то оружие. Топор. Старый, верный плотницкий топор лежал у печки. И всё. Против трех нарезных полуавтоматов. Шансов — ноль.
Бандиты поняли, что он не выйдет.
— Ну, как хочешь, крыса лесная, — злобно засмеялся Тощий. — Мы тебя сейчас выкурим, как барсука из норы.
Они действовали нагло, чувствуя полную, абсолютную безнаказанность. Закон тайги — кто с ружьем, тот и прав. Здесь нет полиции, нет камер, нет свидетелей. Они знали, что егерь один. Что помощи ждать неоткуда.
Тощий подошел к дощатому сараю, примыкавшему к дому, где хранились сухие дрова и сено для подстилки, чиркнул бензиновой зажигалкой.
— Грех добро переводить, но искусство требует жертв!
Сухое дерево и сено занялись мгновенно. Пламя с гулом лизнуло стену, повалил густой, едкий дым. Ветер, как назло, дул в сторону дома.
— Жарковато станет, а, егерь? — гоготали они, отходя к машине и открывая пиво.
Алексей стоял у окна, сжимая топор так, что побелели костяшки пальцев. Дым начал просачиваться в щели, разъедая глаза. Он кашлял. Он понимал расклад: если выйдет — пристрелят на пороге. Если останется — сгорит заживо или задохнется.
Это был конец. Глупый, несправедливый, страшный конец. Перед глазами пронеслась вся жизнь: детство, школа, свадьба, развод, этот дом... Неужели всё было зря? Неужели он проделал этот путь, нашел себя, обрел покой только для того, чтобы погибнуть от рук пьяных мародеров ради кубометров кедра?
— Дров маловато! — пьяно икнул третий бандит, Серый, направляясь к большой поленнице, которая стояла у темной кромки леса, за домом. — Сейчас подкинем березовых, чтоб веселее горело!
Алексей видел его в боковое окно. Мужик шел нетвердой походкой, размахивая мощным фонарем, луч которого плясал по кустам. Темнота уже сгустилась, превратив лес в черную, непроглядную стену, окружавшую островок света от пожара.
Вдруг мужик остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Он медленно поднял фонарь и посветил на крышу зимовья.
— Э, пацаны... — голос его дрогнул. — Там чертовщина какая-то...
Это были его последние связные слова. В следующую секунду он издал дикий, пронзительный вопль, полный животного ужаса. Крик оборвался так же резко, как и начался, перейдя в бульканье. Фонарь упал в снег, луч света хаотично задергался, освещая траву.
Бритоголовый и Тощий, стоявшие у горящего сарая и наслаждавшиеся шоу, вздрогнули.
— Серый? Ты чего там? — крикнул Бритоголовый, вскидывая карабин. — Кончай прикалываться!
В ответ — зловещая тишина. Только треск разгорающегося пожара и шум ветра в кронах.
Они переглянулись и одновременно посветили своими подствольными фонарями в сторону поленницы. Серого не было.
— Чё за дела... — прошептал Тощий, бледнея. — Где он?
И тут они увидели.
На коньке крыши зимовья, на фоне полной, желтой луны, сидел силуэт.
Нечеловеческий. Сгорбленный, мощный, с торчащими ушами, увенчанными кисточками. Глаза существа светились в темноте ярким, фосфорическим зеленым светом, как два прожектора из преисподней.
— Это чё, собака? — неуверенно, с дрожью в голосе спросил Тощий. — Волк?
Силуэт беззвучно, как жидкость, скользнул вниз, растворяясь в густой тени дома.
— Серый!!! — заорал Бритоголовый, теряя самообладание, и дал очередь в воздух для острастки. — Выходи, кто бы ты ни был!
Из темноты, с совершенно другой стороны, откуда они не ждали, раздалось низкое, вибрирующее рычание. Оно шло не из одной точки, оно, казалось, окружало их, шло из-под земли, с деревьев, из самого воздуха. Это был голос самой тайги, разгневанной и готовой карать чужаков.
Призрак вышел на охоту.
Он не был здоровым зверем, способным убить лося одним ударом. Его лапа болела. Но он был умен. Он знал эту территорию лучше, чем кто-либо. Каждый куст, каждый выступ, каждую тень. И сейчас он защищал не просто территорию. Он защищал свою стаю. Своего Человека.
Что-то тяжелое и мягкое сбило Тощего с ног. Он даже не успел понять, что произошло. Просто удар в спину, от которого он полетел лицом в грязь, выронив дорогое оружие. Он почувствовал на затылке горячее, смрадное дыхание и острые, как бритвы, когти, которые лишь слегка, предупреждающе, полоснули по воротнику куртки, распарывая ткань.
Тощий заорал от первобытного ужаса, перевернулся и на четвереньках, забыв про ружье, про гордость, про всё на свете, пополз к машине.
— Демон! Там лесной демон! Валим! Он меня тронул!
Бритоголовый, оставшись один, начал палить в темноту веером, не целясь. Тра-та-та-та! Пули сбивали ветки, щепки летели во все стороны, взрывали землю.
— Выходи! Убью, тварь! — орал он, срываясь на визг. У него сдали нервы.
В свете пламени мелькнула пятнистая тень. Она двигалась нереально быстро для обычного зверя, используя хаос, тени от огня и панику людей. Призрак, хромая, но двигаясь молниеносно, прыгнул с поленницы на капот джипа, оскалившись прямо в лобовое стекло, ударил лапой по стеклу, оставляя царапины, и тут же исчез в темноте.
Этого хватило. Психика бандитов, подогретая алкоголем и мистическим ужасом ночного леса, рухнула окончательно. Серый, который, как оказалось, просто упал в яму с водой и потерял ориентацию от страха, когда Призрак прыгнул рядом с ним и рыкнул прямо в ухо, вылез на свет, весь мокрый, трясясь и заикаясь.
— В машину! Быстро! — скомандовал Бритоголовый.
Они запрыгнули в джип, заблокировали все двери и врубили дальний свет. Но ехать они боялись. Им казалось, что Тьма ждет их за кругом света фар. Что колеса проткнут, что дорога исчезнет. Они были парализованы страхом.
Алексей, наблюдавший за всем этим через задымленное окно, медленно опустил топор. Он понял, что стрельба стихла. Он открыл дверь и вышел на крыльцо, кашляя. Сарай догорал, но ветер сменился, и угрозы дому уже не было. Он схватил лопату и начал закидывать снегом и землей остатки пламени, чтобы огонь не перекинулся на лес.
Когда с огнем было покончено, он свистнул. Тихо, по-особому, как свистят рябчики.
Из темноты, хромая сильнее обычного, вышел Призрак. Он подошел к Алексею, сел у его ног и спокойно, деловито начал вылизывать бок, где виднелась свежая кровавая царапина — видимо, шальная пуля или острый сук задели его в прыжке.
Бандиты в машине, выпучив глаза, увидели это. Человек с топором, весь в копоти, и огромная дикая рысь, сидящая у его ног как верный пес, освещенные отблесками догорающего пожара.
Для них эта картина была страшнее любого спецназа. Это было доказательство того, что они пошли против чего-то, что выше их понимания.
Полиция и наряд МЧС прибыли только к утру. Столб дыма от горящего сарая заметили с пожарной вышки в соседнем районе и подняли тревогу. Вертолет не дали, послали опергруппу на "Урале".
Картина, которая предстала перед оперативниками, была эпичной и немного сюрреалистичной. Посреди вытоптанного двора стоял дорогой черный джип. Внутри, прижавшись друг к другу, сидели трое здоровых, татуированных мужиков. Двигатель работал всю ночь, печка жарила, но окна запотели от их частого дыхания. Они боялись выйти даже по нужде, даже когда рассвело.
Когда капитан полиции постучал прикладом автомата в боковое стекло, Бритоголовый открыл дверь и буквально выпал в руки закона с истерическим криком:
— Заберите нас! Вяжите! Там дьявол! Лесной дьявол! Он нас чуть не сожрал!
Алексей сидел на ступеньках уцелевшего дома, умытый, и спокойно пил свежесваренный кофе. Рядом, положив голову на лапы, дремал Призрак.
Полицейские, увидев огромную рысь без цепи и намордника, рефлекторно схватились за кобуры.
— Спокойно, мужики, — поднял руку Алексей, не вставая. — Не стрелять. Это свой. Внештатный сотрудник. При исполнении.
Браконьеров повязали. В багажнике джипа нашли и незаконно добытое мясо косули, и документы на "левую" фирму-однодневку, занимавшуюся вырубкой, и ту самую "Сайгу", из которой стреляли. Фотоаппарат Алексея с кадрами лиц и техники стал главным гвоздем в крышку их уголовного дела. Это было громкое дело, которое разворошило осиное гнездо местной лесной мафии и коррупции. Полетели погоны у начальства в районе.
История о том, как простой егерь с ручной боевой рысью в одиночку обезвредил банду вооруженных головорезов, разлетелась по району, а потом и по области мгновенно. Как водится, она обросла невероятными подробностями. В деревнях шепотом говорили, что рысь была размером с уссурийского тигра, что она гипнотизировала бандитов взглядом, заставляя их бросать оружие, что Алексей — древний шаман, который понимает язык зверей и может насылать морок.
Отношение к Алексею изменилось в одночасье и кардинально. Презрительное прозвище "Мягкотелый городской" исчезло, будто его и не было. Появилось новое имя — Хозяин Кордона. Или просто — Петрович (хотя по отчеству его раньше никто не звал). Местные охотники при встрече теперь первыми снимали шапки, уважительно кланялись и крепко жали руку.
— Ну, ты даешь, Петрович, — качал головой Степаныч, приехавший с проверкой и бутылкой дорогого коньяка. — Приручил духа леса. Уважаю. Я такого за сорок лет не видел. Был неправ, каюсь. Ты — наш человек. Тайга тебя приняла.
Браконьеры стали обходить его участок за версту, десятой дорогой. Ходила устойчивая легенда, что лес на Северном кордоне всё слышит, и за каждым деревом следят немигающие желтые глаза, готовые покарать любого, кто придет со злом. В лесу Алексея воцарился идеальный порядок.
Прошел еще год. Алексей восстановил сгоревший сарай, сделал его еще больше и крепче. Наладил быт, поставил солнечные панели, провел интернет. Жизнь вошла в спокойную, размеренную колею. Призрак всё так же жил с ним, но Алексей, наблюдательный и чуткий, стал замечать перемены.
Рысь стала чаще уходить в лес. Сначала на день, потом на два, потом на неделю. Призрак подолгу сидел на краю поляны и смотрел в чащу, издавая странные, тоскующие, мяукающие звуки. Зов предков, зов крови становился сильнее привязанности к человеку.
Лапа его зажила настолько, насколько это было возможно. Хромота осталась, но зверь приспособился к ней. Он стал мощным, хитрым, матерым котом, уверенным в своих силах. Он научился охотиться из засады, используя терпение вместо скорости.
Однажды золотой осенью, когда лес горел всеми оттенками желтого, оранжевого и багряного, Призрак не вернулся к ужину. Не пришел он и утром. И через день.
Алексей ждал. Он не искал его. Он знал, что этот день неизбежно настанет. Дикий зверь должен жить в дикой природе. Это закон. Держать его — значит ломать его сущность. Но сердце щемило от тоски. Дом сразу стал пустым и огромным.
Через три дня Алексей вышел утром на крыльцо и замер.
На деревянных перилах лежало перо. Огромное, переливающееся черно-синевой перо глухаря. Редкая, осторожная и очень ценная добыча, которую трудно поймать даже здоровому хищнику, не то что хромому.
Это был не просто трофей. Это было послание. Прощальное письмо.
"Я справился. Я могу охотиться сам. Я сильный. Я выживу. Спасибо тебе за всё, Человек".
Алексей дрожащей рукой поднял перо, погладил его и посмотрел в сторону стены леса. Ветви одной из елей чуть качнулись, хотя ветра не было совсем.
— Удачи тебе, брат, — тихо сказал он в пустоту, глотая ком в горле. — Береги себя. Не попадайся больше в железо.
Призрак ушел. Ушел искать свою территорию, свою пару, свою настоящую жизнь. Он больше не нуждался в опеке. Птенец вылетел из гнезда, хоть этот птенец и весил сорок килограммов и мог перегрызть глотку волку.
Одиночество снова накрыло Алексея, но оно было другим. Это было не тоскливое, черное одиночество брошенного неудачника, а светлая, прозрачная грусть. Он знал, что он не один. Что где-то там, в чаще, ходит живая душа, которая помнит его. У него есть верный друг, пусть и незримый.
А через месяц на кордон приехала пыльная "Нива". Из неё вышла молодая женщина с рюкзаком.
— Здравствуйте, — сказала она, поправляя очки и смущенно улыбаясь. Ветер трепал её русые волосы. — Я Елена, биолог из областного центра. Пишу диссертацию о динамике популяции рысей в этом регионе. В управлении мне сказали, что вы знаете о рысях всё и даже больше. Что вы — местная легенда.
Алексей посмотрел на нее. В ее серых глазах был тот же живой, неподдельный интерес к миру, та же любовь к природе, то же понимание тишины, что и у него. Он почувствовал, как что-то теплое шевельнулось в груди.
— Не всё, — улыбнулся он впервые за долгое время открытой, светлой улыбкой. — Но кое-что знаю. Проходите в дом, Елена. Чайник на травах как раз вскипел. Я расскажу вам одну историю...
Они проговорили до поздней ночи. О рысях, о лесе, о книгах, о жизни. Елена осталась на день, чтобы собрать пробы. Потом приехала через неделю. Потом еще раз.
Тайга свела два одиночества, чтобы создать одно целое.
Спустя два года на залитом солнцем крыльце зимовья играл маленький мальчик, закутанный в теплый комбинезон. Он сосредоточенно пытался построить высокую башню из еловых шишек. Алексей сидел рядом на ступеньке и чинил рыболовную сеть. Елена развешивала белье на веревке, натянутой между березами, напевая что-то тихое и мелодичное.
В воздухе пахло счастьем и дымком.
Вдруг мальчик замер, уронив шишку, и показал пальчиком в варежке в сторону темной кромки леса.
— Папа, смотри! Большая киса! Киса!
Алексей резко обернулся, сердце пропустило удар.
На опушке леса, в густой тени разлапистых елей, сидел Призрак. Он заметно постарел, морда поседела, на шкуре прибавилось боевых шрамов, но он выглядел величественно, как король в изгнании. А рядом с ним, смешно перебирая лапами и кувыркаясь в траве, играли два маленьких, пушистых котенка с уже заметными кисточками на ушах. Чуть поодаль, настороженно поводя ушами, стояла изящная, грациозная самка.
Призрак привел показать свою семью. Он пришел поделиться своей радостью с тем, кто подарил ему эту жизнь.
Их взгляды встретились через разделявшее их расстояние. Человек и Зверь. Между ними снова, как тогда, протянулась невидимая нить, крепче любой стали. Нить памяти, благодарности и глубокого уважения двух мужчин, двух воинов, двух отцов.
Призрак медленно, с достоинством моргнул, словно кивнул старому другу, развернулся и бесшумно исчез в чаще, уводя свое потомство в безопасную глушь. Самка и котята последовали за ним.
Алексей подошел к жене и сыну, обнял их за плечи, чувствуя тепло родных людей.
— Кто там был, Леша? — спросила Елена, щурясь от солнца. — Мне показалось, или там была рысь?
— Старый друг, — ответил Алексей, и голос его предательски дрогнул. — Крестный отец нашего счастья.
Теперь он точно знал: ничто в этом мире не проходит бесследно. Добро, отданное миру бескорыстно, всегда возвращается. Иногда — в виде человеческой благодарности и любви, а иногда — бесшумной пятнистой тенью, спасающей жизнь в самую темную ночь. И эта жизнь, здесь, на Дальнем Кордоне, среди снегов и кедров, была самой правильной, настоящей и счастливой, о которой он только мог ме